Archive for the ‘Глава 1. Маска’ Category

Глава I. Маска


28 Jan

Том I. Там где пустота…
«Посвящается людям, написавшим и погибшим за кодекс рыцарской чести, забытым, так же как и забыто само рыцарство».

Пролог.

Тринадцатая запись из психиатрической лечебницы – Маска
Москва 2007 год.

Даже сейчас, здесь – в месте, где день сливается с ночью, в этой продрогшей от собственного изнеможения палате я закрываю глаза и вижу, как облака раздвигаются и там, в небесах горит ее бессмертный взгляд. Рука спокойным, привычным движением ведет карандашом по листку белой бумаги. Слово за словом я продвигаюсь в потемках своего разума, с садистским хладнокровием вспоминая каждую деталь этой легенды. Здесь веет холодом и внутри будто бы от озноба дрожит душа. Карандаш замирает в воздухе и в сутолоке столетий предо мною проносятся битвы и падения городов. Он пал, сражаясь с спиною к моей спине, там – в Лангедоке в далеком тысяча двести тринадцатом году.
Но, стоп! Какой сейчас год?
Я ощущаю в комнате присутствие другого существа. Прямо передо мной…
Я улыбаюсь.
Точеным движением руки я продолжаю ваять свое прошлое, или быть может настоящее?

Тихие кошачьи шаги пересекают ночное шоссе. Из клуба, в нескольких метрах от которого он встает, доносятся монотонные звуки барабанов. Расстояние сбивает ритм песни, поэтому на улицу вырываются лишь остатки мелодии. Ощущение что ты в воде, все окружающее, будто не натурально. Из окон трехэтажного здания полыхают огни дискотек.
Двери клуба распахиваются, на миг, гася радиус пяти метров, слышатся приятные женские голоса, а за ними вихрем вылетает мелодия самбо. За девушками вслед скользят два «кавалера», оба в белых заляпанных шампанским рубашках. Они останавливаются всего в нескольких шагах от него.
Смотря на них, его губы корчатся в сладком презрении; высокая стройная, крашенная блондинка, расползаясь в полупьяной, полу-блаженной улыбке, зачарованная стоящими перед ней принцами, не ощущает как платье, помятое в клубе от жадных мужских рук раскрылось и наружу вывалился сосок левой груди.
Один из «кавалеров» вальяжно достает из кармана ключи от Мерседеса, пальцы щелкают по сигналу, но в дымке московской ночной жизни, он не может найти свою машину. Вдоль всего клуба в ряд, красуясь своими прелестями, стоят дорогие иномарки. Наконец один из автомобилей поддается, двери раскрываются и две девицы легкого поведения, подхваченные за талии толстыми ладонями, будто ангелы в обществе двух идентично-откормленных существ, наклоняя свои ухоженные спины, садятся в машину.
Он еще с секунду стоит возле клуба, слушая, как гудит мотор отъезжающей машины, представляя, как на их лицах продолжает играть пьяно-безмятежная улыбка.
Ночь горит… в клубе продолжает бушевать веселье, руки подняты вверх, тела прекрасных мотыльков поддаваясь райской мелодии музыки, сладко манят запахом секса, движение попой, грудь, волосы трясутся в экстазе. У барных стоек, выбирая свои жертвы, сидят кошельки наполненные деньгами. Кошельки иногда выходят из транса, приветственно кивают своим друзьям, говорят в шум музыки угасающие слова, расплачиваются, кидая барменам цветные фантики, привстают и пытаются пританцовывать в такт рожденным от бога танцовщицам. Минуты проходят в дистрофической попытке танца, минуты гаснут в утопическом ощущении возможностей тела.
Ночь и тишина… по дорогам миллионного города в сторону Проспекта Мира летят две черные красавицы. Мимо них в бестолковой колее жизни пролетают милицейские машины, где-то на другой улице, разрезая уши, бессильно рычит скорая помощь.
Он одержим, но не безумен.
Машины заворачивают к метро и, делая дугу, встают напротив Макдоналдса.
В руках у жертвы, сидящей сзади вместе с девушками, льется во все стороны очередная бутылка шампанского, мотор глохнет, и песня Шакиры умирает на обрывке слов.
Они не видят его, не видят его спокойного, равнодушного взгляда, он кажется безразличным, но это не так его лицо окутывает маска. Его главное оружие – на любую одежду на любое социальное поведение у него есть изученная маска. Она темной мглой скрывает его гибнущую душу. Ненависть как проказа пожирает его из нутрии, но ничто на свете, никогда не выдаст в его взгляде этот миф. Ангельское лицо, оставившее в себе детские черты из под тяжелых бровей с садистским сарказмом наблюдает, как компания, разбивая у входа в элитный дом бутылку, исчезает внутри здания.
В воздухе бьет однообразием, никому невидимая пелена бледнеет, ему по-прежнему кажется, что все это сон, что все происходящее с ним не натурально.
Он лезет зачем-то в багажник, достает оттуда спортивную зеленую сумку, отходит на несколько метров от машины, щелкает на кнопку. Сигнализация включена, темный по-королевски вставший возле собрата Мерседес засыпает.
Дверь прокручивается, стрелки часов бьют полночь, консьержа нет, теперь ему все равно… теперь уже ничто не может его остановить. Ему не нужно знать, где они. Он берет след, заходит в лифт, часть дома спит, другая часть еще там, в этом городе, в этой ночи ищет развлечений, ищет сжигания отданного на земле времени. Тихие кошачьи шаги идут по коридору. Безмятежно манит тишиной – вдруг едко разрушая невидимые элементы, гудит дверной звонок.
Никакой реакции, он не двигается. Стрелки отсчитывают секунды. Из дверной щелки тянутся чьи-то голоса. Он не двигается.
– Кто там? – Грозно спрашивает человек разбивший бутылку. За скрытой, от нас панорамой ржут девушки. К двери подходит второй мужчина. Но там за двадцатью четырьмя замками, за толстым слоем железа, мрачная тишина.
– Кто там?
– Я, – Плавный, холодный голос, отвечает твердо и уверенно.
– Кто я?- Насмешливо переспрашивает Хозяин квартиры.
– Смерть твоя пришла…
Глаз мужчины, того, что уже успел потерять в спальне рубашку, расширяется. Он наблюдает. Человек за дверью разворачивается, и все так же по-кошачьи уходит в пустоту.
В пьяном дурмане кажется, что все это было кошмарным сном: нелепое преследование, звонок в дверь, намеки на смерть, человеческие души, маска…
Десять минут льются потоком алкоголя и секса. Смысл, память, прошлое и будущие тонут в потоке продажной любви. Тела сплетаются в единое, тела расходятся и падают на кровать по разные стороны, на долю секунды встает вопрос к чему все это? Взрывается как всплеск и снова уходит в никуда. Тот – что будет первый, встает, мочится, как может в туалете, раскрывает балкон, закуривает сигарету, втягивает кусочек жгучего дыма и с застывшем непониманием откуда взялся стоящий перед ним силуэт, падает замертво на пол.
Ни звука больше… вырвавшийся наружу из человека бес идет туда, где на постели прикрывая от усталости и алкоголя глаза, валяется в полудреме девушка, ее отточенные руки по привычке вытирают стекающие по ногам выделения.
Она не видит, не замечает вошедшего внутрь комнаты создания.
Он подходит к постели на миг содрогается от ее красоты, нет, он не хочет ее убивать, он не хочет причинять ей боль, одно, казалось бы, неловкое движение и она мертва. Он не читает молитв, не говорит, каких либо слов прощания, его движения полностью контролируемы, хладнокровны. И только теперь нам слышатся звуки хождения кровати – из смежной комнаты. Он раскрывает врата, отделяющие его еще от двух убийств. Они не видят его, они отстранены. Животный инстинкт продолжает тянуть мужчину удовлетворять себя, он не может, алкоголь убил в нем возможности, но он продолжает входить в лежащую под ним девушку, часть ее мозга уже спит и для нее не имеет ничто и никакого значения.
Он обходит со стороны кровать, на лице играет милая улыбка, впечатление, что он в кино на просмотре комедийного фильма. Он наклоняется над постелью и молниеносным движением рук отправляет появившийся перед ним образ свиньи в вечное сонное царство.
Девушка не воспринимает происходящего, она валяется под трупом несколько минут, а затем отстраняет его в бок, привстает, ищет как слепой котенок туалет, усаживается на толчок, в это время в спальной кто-то включает свет, одна за другой задвигаются шторы.

Дверь закрылась, а в темноте – продрогшей от трупов квартиры появилась фигура черта. И казалось, его горящее адским пламенем сердце сжалилось над погибшими, щелкнули стрелки мотающихся часов, прошел какой-то мимолетный миг жизни и четыре человека ожили в своих поддавшихся искушению позах.
Резкие движения, шорох кроватей, суровый мужской пот на обнаженных девичьих телах, погасшие глаза, спутавшиеся мысли, тень жажды и наслаждения. Все это слилось в потоке чарующих красок. А затем будто взмах чьих-то крыльев, будто чьи-то волшебные слова кинули усталую фразу и превратили всю эту кошмарную ночь в безумную сказку. Двое мужчин под стенаниями собственных вздохов не заметили, как перевоплотились в хрюкающих свиней, а лежащие под ними красивые девушки, не гадя, на семейство нежвачных парнокопытных, так и остались прикованные своими челами к ненасытным поросятам.

… Ночь и тишина, Калининский проспект горит яркими огнями фонарей, но он еще не спит, что-то влечет его дальше, чья-то невидимая гигантская сила ведет его своей потусторонней рукой в сторону того самого пастбища. Он очарован местью, нет, он не мстит определенным лицам, нет, его кара ведет за собой гораздо более страшное оружие – презрение к окружающему. Но не достоин ли он сам призрения? За содеянное? За эту поразившую его ношу. Да, он достоин, раз за разом он прокручивает эти слова: «Я достоин, быть может еще большего, но я заплачу! слышишь, заплачу!» – кричит его душа. Он не знает, откуда взялась эта ноша. Откуда вырвалась наружу эта дьявольская сила, но он знает, что готов ее сорвать лишь в тот момент, когда наступит утро, когда он снимет с себя чудовищную маску, позволявшую столько лет закрывать глаза на происходящее вокруг, когда он достигнет своей цели, только тогда он сможет закончить свой путь…
Еще три часа до рассвета… Ненависть исчезла, осталось какое-то легкое чувство разочарования, разочарования в себе. Он снова стоит у ночного клуба, перед ним раскрывают двери, он улыбается, сует охраннику купюру, складывается ощущение, что у него горят глаза, они блестят, блестят от надетой на лицо маски, но внутри лед. Сердце медленно стучит. В крови бушует вьюга. Легкими шагами он вскакивает по лестницам, заходит в первый зал, окидывает взглядом танцпол. Каждая из них могла быть сегодня его жертвой. Играет песня Иглесиаса.  Только сейчас мы замечаем, что на нем новая темно-синяя рубашка, с распущенными рукавами… он летит, летит плавными движениями в центр танцевальной площадки, он умирает и воскресает, маска гаснет, и он забывается, поддаваясь ритму латинской мелодии. Эти оставшиеся три часа ночи его. Это его королевство. Пред ним, расстилаясь в безумии, кружится толпа ангелов. А вот и она королева бала – тоненькие черты лица, темные кудрявые волосы, джинсы, топик цвета бирюзовой волны.  Он готов пасть к ее ногам, как она прекрасна, он готов умереть, пусть она ему только прикажет, их взгляды встречаются раз, еще раз, а затем еще и еще, теперь они уже неразлучны. Он знает она его.
Все идет по сценарию, все идет по сюжету, песня кончается, и на сцену тоскливо выходит медляк. Ее руки виснут на мускулистом торсе, она нежно гладит его плечи, он мягко сжимает ее талию, не позволяя рукам пасть ниже.
Ночь зажглась, в море страсти он находит свое имя, он находит свое я. Они выбегают из клуба, как влюбленная парочка или нет? Так же как и те четверо несколько часов назад? Но какое ему до них теперь дело. Это его жизнь. Он сам растерзал свою душу, выбрав этот мрачный путь.
Движение рукой, зажигание, плавный скат и машина снова мчится по центральной Москве, он вылетает на новый Арбат, сворачивает возле «Дома книги» на право, проезжает поперек Старый Арбат и останавливается у ново-отстроенной Элитки.
Лишь сейчас, когда свет дискотеки погас, когда на улице показались лужи, зажглись другие цвета, с небес 16 Апреля посыпался пушистыми хлопьями снег, она зачаровано протянула руки, отступая от сказки назад.
Как он мог это не заметить? Как мог пропустить? Ее лицо чисто как девственный лес, ни капли косметики, он тоже отступает назад и миг застывает, они стоят, а затем исчезают с улиц старого города.
Но нет, теперь точка. Он не может так просто уйти, так просто разрушить, карать, а потом наслаждаться игрой. Нет. Все та же струна, завывающая волна времени и стрелки часов, возмездием летят назад. Она была ему не дана, он не мог ее взять – это было не честно. «Да – Вновь и вновь повторяет Маска. – Я ее не заслужил».
Он закрывает глаза. Открывает их снова. Видит ее в последний раз. Губы шепчут «не в этой жизни, да?» Кто-то дергает за веревочку и судьба гаснет. Гаснет в последний раз. Он оглядывается, оглядывается по сторонам. Какое-то прискорбное место. Кто-то привел его сюда, но как?  Он не помнит – да и это уже не важно. Все это бред… его бред, с которым только он в силах покончить. Может быть, пришло время?
«Ненависть порок или слабость? – Спрашивает он себя вновь и вновь. – Чувство неполноценности? Собственной прискорбности? Да, бесспорно, но ни тогда когда ты ее контролируешь, нет, тогда она становится своего рода родником. – Мечутся его мысли».
Он еще не знает, но чудовищная темная сила расписывает на полотнах его сознания, что он в доме одного из депутатов государственной думы – кому была дана возможность, внести глоток света в историю своей страны.
Он всегда хотел понять, кто дал им эту власть? Как они – эти существа смогли добиться того, что имеют? Знает ли хоть один из них, что такое честь? что такое справедливость? Что такое закон? Он оглядывается в историю и видит мрак, людей, которые не в силах связать простых предложений, людей которые с экранов телевизоров несут бред, тяжелый полоумный бред, а на следующий день снова сидят в думе, а не в Кащенко. Людей с интеллектом не способным правильно произносить слова, той страны к власти, в которой они пришли. Люди, которые не всегда понимают слово конституция, людей на которых подчас просто стыдно смотреть, людей, поимевших во всех переносных и непереносных смыслах часть этой страны. Людей правящих этой страной и падающих от алкоголя в бассейн, людей, которые читают речь так, будто они находятся на стрелке. Да он все это видел. Они все это видели – его фантазия летит дальше  – все те, кто находятся сейчас за этим окном видели – как таскали женщин за волосы. Как гремели «осмысленные» фразы, как хлопали глазами позабытые из супермаркета продавщицы и продавцы магазинов, как из века в век слетают одни и те же усталые слова, как депутаты у всех на глазах развращаются в ночной московской жизни…
Да, он все это видел – все эти годы, и теперь он снимает маску, снимает ее, когда понимает где находится. Он не знает его имени, ему кажется что он даже никогда не видел его по телевизору, но один лишь дремучий взгляд, одно выражение лица очутившегося напротив человека, развлекающегося с малолетними девушками из Мытищ заставляет его понять неотвратимость, заставляет его призадуматься, не был ли он все-таки достоин? Не был ли он достоин, остаться с той девушкой? Не мог ли он остановиться, глядя на все это? Нет, его жизнь стоит того чтобы сорвать с лица эту рану.
Он зол, он безумен, он рад, что теряет рассудок, что, теряет всякую человечность и наконец, потерял самоконтроль. Когда он выходит, заляпанный кровью, заляпанный собственным страхом, дрожью, безумным смехом и плачем, за ним входит ангел. Он все исправляет. Вытирает со стен фешенебельной квартиры кровь, чистит мебель, чистит то, на что была не способна природа, достает из пространства мольберт и рисует, и когда он заканчивает, с губ депутата текут слюни, из головы исчезают последние мысли, а глаза и так зачастую смотревшие в одну точку, застывают в пространстве.

…Рассвет, столицу России освещает солнце, но ничто не поколеблет этого серого монотонного цвета, ни лето, ни яркие краски, но пусть только наступит ночь, серость уйдет и вместе с черной мглой, зажжется невиданная палитра радуги. Машина в последний раз за ночь останавливается – у Храма Христа Спасителя. Он выходит из нее, сжимая с силой нож, лицо принимает обыденный вид, он пуст, он знает, что сошел с ума и пока еще можно это остановить, он остановит себя сам. Его медленные кошачьи шаги тянутся к  беседке расположенной возле маленькой деревянной церквушки. Он садится удобнее, расставляет широко ноги, тяжело вздыхает, и с садисткой улыбкой, человека потерявшего веру в человечество режет себе горло.

Листок бумаги взмыл вверх и подхваченный бесшумным течением пустоты опустился на стол. Дрожащими руками доктор приоткрыл крышку диктофона, перевернул пленку и нажал кнопку «вперед».
– Любой вопрос, как и вопрос, чести можно воспринимать по-разному, когда-то я убил человека, жестоко и хладнокровно. Вы сидите сейчас напротив меня и, протирая тряпкой очки, качаете головой, так, будто вы этого никогда не сможете сделать. Хм… возможно. Но прежде чем судить, не вдаваясь в детали… в подробности… не чувствуя, а используя какие-то пособия… книги… человеческие чувства, которые видит бог я ценю, подумайте, представьте, как позабыв какие-то документы для работы вы возвращаетесь днем домой и застаете на вашей жене, которую вы двадцать лет любите, неизвестного вам мужчину. В руках у вас пистолет. Так, просто для примера.
Вдумайтесь…
Углубитесь во всю эту панораму…
Может быть, я даже признаюсь, что есть человек, который не при каких обстоятельствах никого не убьет, но только гипотетически. Итак, вы стоите у постели, где только что было осквернено ваше ложе, два десятка лет, вы старались, работали, трудились, строили все ради нее, ради мечты. И тут в один день, случайно позабыв дома какие-то чертовы бумаги, вы наталкиваетесь на такое. Там за окном доктор! живут люди, я не могу вам сказать точно, кто и как поступит, но цифра лежит где-то на грани. У меня в голове есть пять приемлемых вариантов и каждому я отдаю по двадцать процентов.  Где-то на три процента больше, где-то на пять меньше, не в этом дело, а в сути поступка. Извечный вопрос, аффект, не аффект? Я предполагаю такое состояние всегда как аффект, ибо людей, которые в данный момент ничего не чувствуют… которых не захлестывают эмоции… будь-то положительных, отрицательных или даже черствых, нейтральных – признаюсь, не могу даже представить. Итак, первая группа людей и я отнесу себя в нее, не по мыслям не по догадкам, а по содеянному! Не задумываясь ни на секунду, выпущу всю обойму в существо, дотронувшееся до моей жены. Но ей, ей я не сделаю ничего. Хотя тут же признаюсь вам, она виновата не меньше, а передо мной виновата только она. Отложив в копилку первый вариант, мы перейдем ко второму потенциальному лицу. Он так же достает пистолет, но из каких-то соображений стреляет только в нее. Третья группа людей убьет обоих, в высоком порыве гнева, все в том же аффекте, жаждущая мести, негодуя и призирая, от обиды и горести. И вот Александр Мстиславович я произнес, вытащил из себя три категории людей! И кого же из них вы можете обвинить? Беря во внимание все условия, всю трагичность ситуации. Ибо признаюсь честно, кто здесь жертва у меня язык не поднимается сказать. Ведь вы должны понять! Двадцать лет жизни были растерзаны и жестоко убиты – их больше не вернуть. Следующие двадцать процентов я отдам человеку, который, кинув на пол ствол, с улыбкой выйдет из комнаты. Спустится по лестнице, сядет в такси, приедет в отель и будет с философски-презрительной усмешкой, конечно не без некой горечи и сожаления думать о том, как же ему повезло, и что пусть годы спустя, но бог ниспослал ему чудо и открыл глаза на собственную супругу. Последний кандидат в моем списке это он, ценящий и фанатично любящий, живущий ради этой женщины. Но также, в общем-то, как и все другие, ибо мы брали в расчет настоящую любовь – и вот он, увидев творение высшего зла, понял потерянность, прискорбность, полет ушедших и обманутых лет. Тупик! И он этот траурный герой, которого мне больше всего в этот миг жаль, ибо он осознает всю горечь жизни, ведущую в пустоту, подносит к виску пистолет и нажимает дрожащими руками на курок. – От чего же зависит выбор? От ситуации? От характера? От социальных норм? От уровня интеллекта? От жизненного положения? – Я сам себе задаю этот вопрос! – Почему столетия назад я без доли сомнения, без единого угрызения совести угробил неизвестного мне человека? А сейчас я бы пожал ему руку зато, что он избавил меня от такой «любви»?
– Что вы можете сказать мне на это? – Я поднял руку, останавливая его мысли. – Нет, это ни к чему. Я знаю, я безумен – но в отношение чего? В отношении чьих норм? И кем прописанных законов? Безумен ли я? Быть может. Как может человек со здравым рассудком? Со здравым умом не сойти с колеи, видя все это? Видя, как каждый день во дворах исчезают люди; видя, как на тех самых родных московских улочках насилуют школьниц, видя, как людей убивших насильников сажают в тюрьмы; видя, как по телевизору не меняя пленки крутят обрывки взрывов, выстрелов, оторванных рук и ног, как где-то под тяжестью танков и самолетов тонут в руинах истории отдельных миров. Каждый день десятки людей прощаются с собственной жизнью, не вынося, не выдерживая жестокой реальности, кто они трусливые создания? Или люди имеющие честь? И это все мы трусы! Стараемся протянуть хотя бы еще один часок? Еще одну долю секунду бесполезного времени ведущего в пустоту. Из года в год эту планету разъедают войны, была ли хоть одна секунда? Когда кому-то не был вкопан топор войны? Где они ценности? Где оно стремление к совершенству? Где он мир? Где честь и достоинство? Где здесь люди? Человек?
Маньяк – это сошедшая с рельс душа человека, окутанная вечной маской. Цели и смысл его так же не осязаемы, как и все живое. Он фанат, бессмертный блюститель, человек несущий знамя своих не подчиненных этой системе идей. В нашем обществе этот термин применяется только к своеобразным извращенцам и серийным убийцам, но это лишь для протоколов. Маньяк это дитя своей собственной новой религии, маньяк всегда один в поле воин, хотя бы потому, что он безумен, и поделиться своими идеями, своей жаждой он не может. Он не хочет, что бы его остановили – это ложь, он хочет, что бы о нем знали или так будет честнее, знали о его деле. Великая депрессия, неизмеримая утрата, врожденный недуг? Что приводит к этому? Ответ так же многогранен, как и само человечество. Да я маньяк. Я бы никогда не смог зарубить топором свинью. Никогда не смог бы пристрелить на охоте тигра, но я убивал людей, я был объят многие годы девственным лесом депрессии, я терял как подкошенные фантики друзей, которые подчас гибли спиной к моей спине, я потерял самое дорогое, что у меня было на этой земле – любовь. Я потерял веру в человечество и человечность, но, не смотря на это, я никогда не потеряю веру в любовь и дружбу. Да доктор, я погиб восемьсот лет назад и вот я сижу перед вами, за последнее десятилетие я видел гнетущие реальности, и все их разжигали ненависть и людское безумие. Я возвращался назад, переписывал записки времени и, не смотря на правдивую теорию хаоса, человеческая суть оставалась прежней. Нет, я не бог, не дьявол и больше не человек – я именно тот, кто вы думаете…
… Пленка магнитофона остановилась…

 
“Там где пустота” на pariahpoet.com

Там где пустота

Морозов Сергей / poet@pariahpoet.com