Archive for the ‘Глава XIV: Ревность.’ Category

Глава XIV: Ревность.


05 Nov

«Ревность – это искусство причинять себе ещё
больше зла, чем другим.»

Нюрнберг. Мюнхен. Лимасол. Апрель 2002 год.

В довершение всем душевным мукам, которые раздирали на части мою молодую душу, не задолго до моей иммиграции в Германию, она уехала с друзьями на дачу. Три девушки, три парня. Ну, собственно, что я должен был думать и что я мог чувствовать? Она сказала мне заранее, таким обычным тоном, будто у меня это и не вызовет никаких возражений. На все же мои последовавшие доводы, наезды и упреки. Я получил закономерный ответ: «Мне надоела твоя ревность, они просто друзья». Три дня неизвестно с кем, неизвестно где и мои мысли перекрыло по полной программе. В мою голову лезли измены, подозрения, но что самое страшное, что мучило меня больше всего и лишило вконец внутреннего покоя, это если там что-то будет, то я этого никогда не узнаю. Ведь она может не сказать, мы будем продолжать встречаться, а с ней кто-то спал… эти мысли были невыносимы. В этот период я был готов ломать и крушить. Я был зол, гневен, мнителен, вспыльчив, каждую секунду я представлял что она с кем-то обнимается, целуется, занимается сексом, трогает за руки, улыбается, кокетничает, нет, я не представлял картинки этих сцен, как на нее залезает другой парень или как она прильнула к кому-то нагим телом. Нет, я представлял только мысль, ни чего больше и это сводило меня с ума. Когда она рядом, я доверял ей, она богиня, чистота, вера, истина, но когда ее нет, я погибал и пошло все к черту я не доверял никому. Да ты должен что-то понять, ведь скоро отъезд, ведь она должна щадить твои чувства. Но она приедет, я буду докапываться, искать любую мелочь. Она скажет, что ничего не было и быть не могло. Обидится, сделает вид, будто я параноик. И я начну думать, что я и есть параноик, что я виноват, что не могу доверять… ей – Ангелу. Меня мучила бессонница. Не хотелось читать. Прошло желание есть, и часы как назло медленно тонули в болоте детской ревности. Время удваивалось, утраивалось, и так гибли минуты. Злость и бурлящее негодование, обида и не понимание резали мою душу. Хотелось рыдать, плакать, вопрошать небеса: за что? Но за окном холод. На телефон она не отвечала, а когда ответила, оказалось что тот, мистическим образом пропал под диваном и лежал там, в течение двух дней. Все мои чувства и главное ревность, голова, мысли, душа ей не верили. «Она лжет». Просто не хотела говорить – и это в лучшем случае. Но потом, когда она приехала, все сжалось и погасло. Она не могла так поступить со мной. Ничего что каждый день, в этом прогнившем мире все вокруг изменяют, только это я и со мной такого быть не могло. Но, отчаянно борясь с внутренними чувствами, я все же знал, что я один и ни кому не могу доверять. Просто я любил ее, и это ломало защиту.

I

Willkommen in Deutschland.
Добро пожаловать в страну, где голубые не стесняясь ходят за ручку. Добро пожаловать в страну «демократии». Добро пожаловать в страну пива и леберкезе. Добро пожаловать в страну, где живет пять процентов турков, и возможно вы никогда не увидите ни одного из них в книжном магазине. Добро пожаловать в страну футбола, где тренер национальной сборной, для многих важнее, Бунде-с канцлера.
Спроси у любого обыденного немца, первые три слова, ассоциирующиеся с Россией.
Водка. Красивые женщины. Снег. Снег же всегда ассоциируется с медведями.
Спроси у любого такого же русского, проживающего в Германии, что у него ассоциируется с Бунде-с Республикой.
Социал. Пидоры и Пиво. Пиво же всегда ассоциируется с Октоберфестом.
Если ты ждешь вызова. Если у тебя есть сомнения. Выбрось их из головы, тебе здесь понравится, два года райской жизни, может быть больше. Своя квартира, свои деньги и куча свободного времени для деградации.
В то утро я сел в самолет и улетел. Слез, печали расставания, грусти – ничего не было. Я знал, что вернусь.
В Мюнхене нас ждали друзья отца. Шло восьмое Апреля, и на улице было около двадцати градусов тепла. Первые месяцы жизни в Германии начинаются с переездов, беготни по инстанциям и нервотрепки.
Грузовой автобус, увозил нас в «Грюндик» – рассылочный лагерь для всех иммигрантов. Три дня в концлагере не забывает никто. Грязные стены, чем-то напоминающие Арбатские коммуналки, посередине стол, умывальник и по две двухэтажные кровати на комнату. 9 Мая 1945 года передает радио Москва – мы победили! 9-го Апреля 2002 года, точное время шесть часов утра. По лагерю раздается сирена – «Achtung, Achtung», точь-в-точь, как в советских фильмах про войну. Отец подлетел с кровати и чуть не упал со второго эшелона вниз. К тому времени я уже не спал, меня разбудила СМС Кассандры: «Мне плохо без тебя, я боюсь». День принес нам еще большие сюрпризы. Нам выдали талончики на еду, а отца вызвали на допрос, не является ли он бывшим шпионом. Как удалось выяснить, шпионом он не являлся, и нам выдали разрешение на въезд в Мюнхен.
Нас поселили на улице Канта, великого немецкого философа, расположив в кучку по соседству Шопенгауэра с Ницше. К моему сожалению меня оставили с родителями. В связи с чем каждую свободную минуту, я слушал, что они думают обо мне и о моем паршивом будущем с моей возлюбленной.
Каждое утро мы таскались по каким-нибудь инстанциям:
Центральный Sozialreferat просто кишел беженцами из России. В одной из дверок спустя три часа очереди нам выдали несколько бумажек на заполнение. По-немецки кроме «danke» и «Bitte», мы не понимали больше ни слова. К счастью, впрочем, как же без них, там сидело два переводчика. Грузин русской национальности и женщина лет сорока, вся намалеванная, с расстегнутыми пуговицами поверх блузки. Правда, при детальном изучении, я заметил, что блузки там не было, а свисали уже немного постаревшие женские груди. Подписав и заполнив бумаги, в кассе на первом этаже нам выдали деньги.
Arbeitsamt или биржа труда, ни каких переводчиков, ни кого кто бы мог помочь. Разъясняться приходилось на пальцах. В информации, словами: «Beruf, bitte, Informatik» нам удалось получить бумажку с цифрой комнаты. Мы поднялись наверх и как отбившееся стадо баранов ввалились в комнату. При этом, правда, дико извиняясь и делая страдальческие лица. Ведь мы же беженцы – самый последний оплот человеческой лестницы. По красноречивому жесту бераторши, мы так же шумно вышли. Несколько минут спустя, женщина попросившая подождать, лающим тоном, предложила нам зайти. В комнате она начала о чем-то спрашивать. Я невинно улыбнулся и протянул документы из социала. Родители чуть в сторонке указывали на меня, пытаясь, что-то объяснить на непонятном мне языке. Женщина с негодующим видом посмотрела на моих родителей, тяжело вздохнула, так что бы мы поняли, как ей надоели эти иммигранты, сунула мне какие-то документы и, выдавив из себя улыбку – попрощалась.
Kreisverwaltungsreferat. И вот три недели непониманий, хождений в слепую и подписаний разных документов, сменились долгожданным событием. Мне проставили штамп – шенгенскую визу и я мог без стеснения выдворяться за пределы Германии.

II

Прошло несколько дней. Я один. Отель Hawaii Grand. На улице май и 27 градусов тепла. От номера веет неприедаемым однообразием. Ничего нового. Пять звезд, а это значит: Двух спальная кровать, телевизор, мини бар, красивая белая ванная, сейф размером клетки для хомяка, радио, кондиционер с дистанционным управлением. Все чисто, уютно, опрятно, приятно.
Четыре дня до ее приезда тянулись медленно. Она прилетала в понедельник, а самолеты из Германии летали по четвергам и пятницам. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как прилететь раньше. Я старался подольше спать, чтобы побыстрей начался день. Днем я обедал в таверне у открытого бассейна. Шашлык из говядины, посыпанный луком, порция картофеля фри, гигантская пита и свежо выжитый апельсиновый сок. Затем я несколько часов загорал. Шел в номер, принимал душ. Выйдя из ванны, я оставался в номере. Вечер и частицу ночи я смотрел телевизор, поедая содержимое мини бара.
За два года, что мы были вместе – Это был второй раз, когда я не видел ее около месяца. Что же будет дальше,- Думал я. – Я снова улечу в Германию. Она в Россию. Месяцами мы не будем вместе. Панический страх окутывал мою душу. Мысли о разлуке убивали меня. Мысли о том, что какой-то период жизни кончился и начался новый период, неутомимо тащили меня в бездну.

III

– Hello,- Я поздоровался, с женщиной стоящей за стойкой в Фитнесс Центре.
– Здравствуйте, вы говорите по-русски?- С диким акцентом спросила она.
Наверное, Армянинка или Грузинка,- Подумал я. – Может Гречанка.
– Да,- Ответил я, рассматривая ассортимент тренажеров.
– Как вам? Нравится? – Расползаясь в улыбке, спросила она.
– Да.
Нет, наверное, грузинка.
– Хотели позаниматься?
– Да,- Я улыбнулся.
– Вот, пожалуйста, возьмите это,- Произнесла она, указывая на разложенные полотенца.
– Спасибо,- Сказал я и развернулся, что бы уйти.
– Если нужны советы, я помогу,- При этих словах она оскалилась.
Ты себя давно в зеркало видела,- Пронеслось у меня.
– Спасибо,- Произнес я все также сияя вежливостью.
У меня не было настроения заниматься. Два часа. Мучительных два часа до ее приезда. Чем ближе подвигалось время, тем становилось тяжелее. Я сделал несколько подходов на жим лежа. Поиграл сам с собою в лесенку на брусьях и не найдя подходящего тренажера для пресса, взял мат для шейпинга. Согнул ноги в коленях, закинул руки за спину и начал упражняться.
– Вы не правильно делаете,- Подскочила толстуха- тренер.
На те ба,- Подумал я – Ты чего оху…а?
– Мне так не кажется,- Я продолжил, не обращая внимания на нее тренировать мышцы пресса.
– Ну, я то лучше знаю,- Я остановился и посмотрел на нее. Лицо морской свинки выражало полную уверенность, глаза собрались в кучку, и она действительно считала, что лучше меня знает. Я представил, какие куски жира весят на ее животе, как вся ее задница покрыта разводами от ожирения. Мне хотелось спросить, сколько ей лет.
Двадцать три,- Думал я. – Максимум двадцать пять.
– Вы спортом занимаетесь?- Не выдержал я, оставаясь при этом все таким же вежливым. Хоть бы что, а она даже не покраснела.
– Да,- Ответила она. – У вас слишком большая нагрузка на спину.
Тогда почему ж ты такая жирная? Если спортом занимаешься.
– Да, да, я знаю,- Ответил я, понимая, что с таким человеком спорить бесполезно и добавил. – Нас на кикбоксинге так учат.
– Вы занимаетесь кикбоксингом? – Она задумалась. Ее голова напряглась, лоб сморщился. Брови сжались.
– Да, занимаюсь,- Я нагло соврал.
– Тогда смотрите сами,- Произнесла она.
– Хорошо, спасибо.
Время кончилось или нет стоп.
Оно только начиналось.
Я принял душ. Посидел у окна в ожидании автобуса. Несколько минут спустя он подъехал. Я накинул черную рубашку, и не спеша, пошел в низ.
– Привет.
Я ощущал себя чужим, чужим для нее. Страх, глупый страх, что за месяц она переменила свои чувства ко мне – наростал. Внутри все дрожало. Того и гляди скажет: «Ты так изменился; Что с тобой стало? Я не знаю, как тебе сказать».
– Я люблю тебя,- И, не смотря на Регистратуру и людей стоящих в очереди, она начала жадно целовать меня.- Я так скучала, мне было очень плохо без тебя.
Смелость тут же вернулась ко мне. Какой же я дурак, почему я всегда сомневаюсь?
Кассандра показала билеты и, так как я уже заблаговременно объяснял, что ожидаю приезда своей девушки, нас быстро отпустили.
Мы вошли в номер.
– Я о многом думала,- Сказала она.

Я слышал крики, крики женщин, детей. Глухой топот копыт. Лязг шпор и звонкий звук метала. Я заметил краем глаза, как Анри упал с лошади. Кому-то из крестьян, я не успел заметить кому, снесли руку с основания плеча.
– Палач,- Прокричал Жан.
Я развернул лошадь. Их трое, он был прижат к дереву. На ветру развивались лилии. Я взял одной рукой поводья. Вторая рука сняла со спины топор. Я чувствовал, как лошадь наступила, на что-то мягкое. Это тело пяти летнего ребенка Бугуа.
«Убивайте всех!- Бог разберет, кто свои, кто чужие,- Носилось у меня в голове. – Будьте вы прокляты».
Я поднял топор и налету снес верхнюю часть головы. Кто-то кричал:
– Северяне.
Безье полыхал огнем. Анри лежал в луже грязи смешанной с собственной кровью. Я спрыгнул с лошади. Жан был ранен в ногу. Стрела торчала из нижней части бедра.
– Уходим,- Я услышал свой голос.
Меч прошел в нескольких сантиметрах от моего живота. Я с силой обрушил топор на противника. Лезвие, мягко наслаждаясь каждой секундой, разрезало основание ключицы до начала шейных позвонков.
– Северяне, сев…
Я видел как отца Бугуа, не успевшего узнать о смерти сына, несколько мечей, как чучело, пронзили внутренности живота. Нас двое. Жан ранен. Лучник отступил. Но слишком поздно. Жан и я, справа и слева рассекли его тело жестокими ударами.
– Уходим, – Я снова слышал свой голос и, видя, взгляд Жана, сказал. – Их не спасти.
Мы оба бросились к лошадям. Огонь. Кровь. Жуткая грязь. Я знал, что всех кто останется жив – сожгут.
«Убивайте всех! Бог разберет, кто свои, кто чужие,- Как звук колокольни, гудел в моей голове».
Звон копыт по мостовой и мы вылетели галопом на дорогу ведущую из Безье. Погони нет. Перед глазами мелькали трупы детей, обожженные, изуродованные тела. Я ощущал запах гари, горящей кожи и человеческой крови…

Я внимательно посмотрел на нее. Как она прекрасна. Хищные, тигровые глаза. Она была так мила, на ней нет косметики. Мне не нравилось когда она красится. Она улыбнулась. Она так нежна. Пусть пройдут тысячелетия. Пусть я буду на краю земли. Я всегда буду с ней. Часть ее живет во мне. Я блуждаю, вечно, как проклятый всадник, блуждаю во тьме. Но я никогда, никогда не забуду, ни дня проведенного с ней.
– Я люблю тебя, и я приеду, как только узнаю все с учебой.
– Может, не пойдем сегодня никуда?- Предложил я. – Побудем вдвоем. Одни. Если хочешь, закажем что-нибудь в номер.
– Нет,- Возразила она. – Пошли к морю. – И добавила. – Давай вставать в шесть, приходить только днем, на пару часиков. – При этом она пошевелила бровью, намекая на род занятий. – И ложится в два часа.- Докончила она.
– Зачем вставать в такую рань?- Спросил я, надевая плавки.
– О, пожалуй, попозже пойдем на пляж,- Засмеялась она.

IV

Первый день мы решили отметить в ресторане. А это значит дорогая, но дерьмовая еда с шикарным сервисом.
– Вот это,- Кэс не могла выговорить, как называется блюдо.
Официант что-то сказал – видимо название блюда. Кассандра улыбнулась.
– Бифштекс, без подливки,- Попросил я.
Официант озадачено посмотрел.
– Это блюдо с подливкой,- Сказал он с напущенным видом.
Чего ты пыжишься мудак,- Думал я. – Тебе не все равно, что и как я заказываю.
– Мне без подливки,- Я повторил еще раз и широко улыбнулся.
– С кровью или без?- Его темное лицо побагровело от негодования.
– Без крови, большое спасибо,- Произнес я.
Официант недовольно ушел.
– Я привезла свадебное платье,- Сказала Кассандра.
– Вечером покажешь… Ты ничего не забыла?
– В смысле?- Спросила она.
– Документы, все взяла?
– Да,- И чуть подождав.- Только русский паспорт не стала брать.
Тихий, нежно-ужасающий холод, прошел откуда-то снизу до затылка. Я развел руками и улыбнулся
– Почему ты его не взяла?
– А он, что нужен?- С искренностью и недоумением, вопросом на вопрос парировала она.
– Я тебе говорил по телефону и не раз,- Я старался сдерживать себя, но я был в шоке. Это не могло быть ошибкой. – Он нужен, что бы знать, что мы не хотим стать двоеженцами.
– Может получиться без него?- С горечью во взгляде спросила она.
– Может,- Ответил я, ощущая безмерную потерянность и пустоту всего живого.
Вечером мы поссорились. Свадебное платье, напоминало одежду стриптизеров – белое, облегающее и полностью прозрачное. Было забраковано мной, еще до свадебного дня, который мог состояться лишь с улыбкой господа.
– Я старалась, искала платье,- Заплакала она.
Лучше бы ты паспорт взяла,- Думал я.
– Неужели ты не видишь, что оно прозрачное?- Спросил я, сохраняя спокойствие.
– Сейчас вижу,- Сквозь слезы ответила она.
Чем же ты тогда думала?- Гадал я. – Ты просто ни чего не хочешь. Признайся. Ты не любишь меня, и паспорт забыт не случайно.
– Ты специально забыла паспорт?- Спросил я, садясь на тумбочку.
– Нет,- Она рыдала,- Не специально, я не думала, что он нужен.
Я не хотел говорить, что не раз напоминал ей об этом.
– Кэс, ты не хочешь выходить за меня? Скажи честно.- Просил я, и не смотря на всю серьезность нашего разговора и ситуации, я не мог сдержаться, что бы не посмотреть тысячный раз на отображение своего пресса в зеркале. – Мне надоело. Мне все жутко надоело.
– Я тебе надоела,- Она начала реветь еще сильнее.
Боже? За что? За что лишил людей разума?- Носилось у меня в голове. Ты же умна. Ты же чертовски умна. Неужели не видно, что ты для меня значишь? Или все это маскарад? Театр? Игра человеческих жестов и слов?
– Я люблю тебя,- Сказал я. – Но я не могу так, я два года делаю все, что ты хочешь. Вспомни хоть раз, что бы я не захотел встретиться? Вспомни, что бы я хоть раз не проводил тебя? Я не вижу никого. Я за два года не поднял глаза ни на одну девушку. Ты сама знаешь, что ты со мной как за стеной. Я делал все, что бы мы были вместе. Я люблю тебя, безумно люблю. Все, что я хочу знать! Это любишь ли ты меня?
– Да, я люблю тебя,- Сказала она.- Я вся отдана тебе.
Я посмотрел на ее заплаканное лицо и ощутил себя чудовищем. Это было не выносимо. По всем законам логики я был прав. Но, смотря на нее, я понимал, она не может быть не права. Ангел, чудесный ангел, давший мне познать, что значит любовь. Так рано ворвавшийся в мою жизнь, как чудовищный торнадо, разнося и уничтожая все порядки жизни. Красивая и безмятежная, она смотрела мне в глаза, оставляя на веки след своей любви.

V

В конце пляжа, относящегося к отелю Hawaii Grand, далеко в море уходил широкий пирс, с некоторыми надбавками и воображением легко переходящий в пристань для небольших яхт. На улице было темно, звезды сияли на ярко синем покрывале. Луна постепенно просыпалась и всходила над горизонтом, освещая средиземное море. Мы сидели на лавочке посередине пирса. Я нежно обнял ее, думая о том, как мы познакомились.
– Мы познакомились у воды,- Прошептал я, не то ей, не то ветру.
– У пруда.
Волны с силой хлестали возвышавшиеся над морем сооружение. Самолеты, вечные кочевники, согревали своим присутствием, усеянные по небу звезду.
– Чего ты хочешь от жизни?- Спросил я. – В чем смысл? Зачем ты живешь?
– Я хочу сделать что-то полезное для этой планеты,- Ответила она, прижимаясь к моему плечу.
Мы все умрем,- Думал я. – И когда-нибудь ничего не будет иметь значения. Лишь гниль, омывающая наши тела.
– А я живу ради тебя,- Искренне сказал я.
– Это не считается,- Сказала она. – Что-нибудь другое?
Посмотри вокруг,- Думал я. – Где он свет? Где они человеческие и моральные каноны, которыми все прикрываются? Ради чего здесь можно жить? Вглядись в эти лица!
– Ради любви,- Ответил я. – Пусть я романтик. Пусть все тонут в грязи, умирая в пороках, но эта планета должна жить, пока хотя бы один человек любит.
До нас еле слышно доносилась музыка из соседнего отеля. Наша песня Santana – „Maria“. Где-то в море то гасли, то загорались огни на частных яхтах. Ветер усиливался.
Я хочу купить яхту,- Думал я. – Хочу купить остров. Хочу быть всегда с Кассандрой. Или я хочу сойти с ума? Хочу обезумить хотя бы на один единственный день? Хочу сорвать – эти чертовы каноны?
…Здесь бывает так холодно. Здесь бывает так одиноко. Мне иногда так хочется… Просто хочется увидеть ее лицо…
Мы встали в шесть утра, быстренько позавтракали, взяли фотоаппарат с видео камерой и отправились на улицу в ожидании джипа, который должен был отвезти нас на экскурсию.
Может быть, именно в этот день сорвалась цепь обыденности? Может быть, именно в этот день, я понял, что жизнь сама неуклонно ведет меня в эту бездну.
В Джипе помимо гидов и руководителей нашей маленькой экспедиции были ребята из России. Муж с женой и их приятель – все трое напоминали «ботанический сад», что в девяносто девяти случаев, лучше чем, что-либо другое. Мы все быстро познакомились. Хотя, кроме «Привет», они от меня больше ничего не услышали. Кэс о чем-то разговаривала с этой девчонкой. Ее звали: То ли Аня, то ли Юля, а может и Оля. Впрочем, не важно. Разговор шел на банальные при знакомствах темы. Я пару раз выдавил из себя улыбку и на что-то утвердительно кивнул. Мы долго ехали, кажется к границе с Турецкой территорией. Через часа два мы прибыли в красивое, зеленое место, расположенное высоко в горах.
Нас повели к каким-то пещерам, кругом были лужи, камни, мелкие ручейки. Передвигаться было довольно трудно, и при малейшей возможности гиды поддерживали, подавали руку, и все это делалось с улыбкой и переигранной заботой. Я чуть отстал, без особого интереса рассматривая деревья. И вдруг увидел, как этот чурка подает ей руку. Она взяла ее и перешла через лужи. Он расплылся в улыбке и чуть приобнял ее сзади – это почти не видно, но я вижу. Он сделал это под видом того, чтобы она не упала. Во мне боролись два чувства: Ревность – какого черта этот урод до нее дотрагивается и чувство здравого смысла. Но не будь я тем, кто я есть, если бы победил разум и я спустил такое своей совести. В этот момент, в то время, как я вскипаю, она протянула руку второму гиду и, переступая через камни, с довольной улыбкой смотрит на меня. Ревность накипала и как палач губила меня. Странно, но гид не протянул мне руки! Я был выше его на голову. На мне не было футболки и солнце нежно ласкало мое тело. Мне пришлось опуститься до всего «величия русской нации». Проходя мимо, я с силой задел его плечом, сбавил шаг, но не развернулся, ожидая какой-нибудь фразы вдогонку. Молчание. Я смотрел в ее глаза. Она видела, и она знала почему.
– Ты чего сдурел?- Спросила она.
– Да иди ты,- Сказал я жестоко и грубо. – Не понимая, что сам гублю себя, ее и сжигаю собой же построенные мосты.
Тупая и глухая ревность. А может ни тупая? Она моя и мне не нравилось, что кто-то до нее дотрагивается. Я прошел дальше. Нещадно прошел дальше. Я чувствовал ее взгляд на моей спине. Он был печален и грустен. Я знал – она не хотела. Но мне это уже не важно, пустая ревность и гнев, который я не мог контролировать, взяли душу в свои объятия. Что я мог с собой поделать? – Мне только исполнилось восемнадцать лет, я ее безумно любил и эту любовь я безжалостно гасил жгучим чувством ревности.

…- К оружию,- Кричит Жан. – К оружию.
Время останавливается, лишь две тени, на французских жеребцах мечутся по городу. Люди замирают. Смотрят. Они думают – Двое сумасшедших.
Темные стены, Кругом дома, сплошное дерево. В церкви звучат колокола. В небе пролетает стая жаворонок. Солнца нет. Дождя нет, но он вот, вот грянет.
Красивые лица женщин с золотыми волосами. Грязные, оборванные крестьяне. Черные, затвердевшие от работ мозоли. Дети, застывшие в ожидании. Несколько знатных сеньор, положивших руки на мечи. Киоски с провизиями. Гордые и властные осанки. Тяжелые и тучные старухи. Банкиры и евреи. – Все, все будет гореть огнем святой инквизиции.
– Северяне,- Кричит Жан.
Кажется, что-то шевелится. Кто-то приходит в себя. Я пролетаю на главную улицу. Несколько стражников направляются в мою сторону. Но, узнав под открытым забралом, мое лицо, останавливаются. Капли дождя падают мне на волосы. Я резко останавливаю коня, и он по инерции встает на дыбы.
– Армия Симона де Монфора,- Кричу я.- В нескольких километрах с севера-запада
Движение возобновляется. Один из стражников бежит внутрь замка. Второй хватает моего коня. Я спрыгиваю с лошади.
– Их много?- Спрашивает стражник, в его голосе чувствуется страх и мольба. Мольба о собственной уже начинающей покидать его жизни.
Их тысячи,- Думаю я,- Десятки тысяч. Может быть сто тысяч, двести тысяч… Огромная армия. Как будто все северное королевство Франции ополчилось на южан.
– Достаточно,- Говорю я. Зачем врать, еще несколько часов, может быть день и он все увидит своими глазами.
В Каркассонне приблизительно двадцати тысячное население. Из них больше половины женщины и дети. Католики, катары и иудеи – все будут гореть, ярким пламенем. Ведь бог разберет, кто свои, а кто чужие…

Через час нас остановили у какой-то забегаловки. Обед оплачен. Я был убит собственным настроением. Мне ничего не хотелось. Я видел, как она прошла вместе со всеми в столовую. Я достал телефон и скинул лишь одно слово «Едем». «Вы же женитесь?» – пришел ответ. «Едем» – Повторил я. Метрах в десяти от меня, нежно облегая песчаные камни, море ласкало пляж. Хотелось прыгнуть в эту голубую бездну и просто плыть. Плыть пока течение не вынесет твой труп на берег Средиземного моря. Пока акулы не сожрут твое тело. Пока море не сжалится и не поглотит еще одну пустую жизнь.
В одиннадцатом часу мы вернулись домой. Я не разговаривал. Она, тоже молча лежала в кровати.
Все надоело,- Подумал я.
Я встал и ушел. Когда дверь захлопнулась, я услышал ее стон. Будь я проклят, будь проклята эта гордость, будь проклята эта ревность. Ведь я жил для нее, и сам загонял себя в яму. Я не знал куда идти, ноги несли меня на пирс. Волны, подгоняемые ветром, хлестали по деревянным балкам. Зачем? Вот оно счастье? Там в ста метрах. К чему погони? К чему войны? К чему вся эта небылица? Зачем я гоняюсь? Если она здесь. Зачем мне нужна эта поездка? Никогда ни в один день я не буду счастлив, так как в минуту, проведенную с ней. Зачем искать истину и доказывать что-то не нужным богам? Если я никогда не любил, и не буду любить никого кроме нее на этой земле.
Я развернулся и побежал в номер. В комнате горел свет.
– Кэс,- Позвал я.
Войдя в дверь, я увидел ее тело, валяющееся на полу. По ее лицу текла кровь и пена. Нижняя часть кровати была мокрая и сильно измазана слюной. Я быстро подбежал, потрогал шею – она дышала. Я поднял ее на кровать, обтер кровь с пеной, валявшимся неподалеку полотенцем. Кинув затем его в сторону, я заметил валявшуюся на столе пачку таблеток. Она была пуста. Таблетки от сердца? От головы? Что делать? Я еще раз потрогал ее пульс. Может вызвать врача? Она открыла рот, вздохнула и, перевернувшись на бок, выплюнула воду, смешанную с пеной. Впервые в жизни я почувствовал страх, настоящий страх, пробирающий до костей, когда умирает любимый человек. Я лег и стал смотреть на нее, иногда протирая тряпкой лицо. Мысли. Звуки за окном. Горячая ванна с бритвой, медленно режущей вены. Мысли. Свет, проезжающих в горах машин. Небо – Темное и прозрачное. Звезды. Лунный свет. Двух спальная кровать. Двое любящих людей.
В ту ночь я несколько раз повторил:
– Если ты выживешь, я никуда не поеду! Будь я проклят, если я когда-нибудь это сделаю.
Настало утро. Я так и не сомкнул глаз. Вдруг она встала, чуть пошатнулась и, облокотившись на меня, пошла в туалет. Сев на толчок, она посмотрела на меня из под бровей. Ее мутные от происшествия глаза говорили: «Я люблю тебя. Но посмотри, что ты сделал».
Последнюю неделю мы были вместе. Мы не ссорились. Мы любили. Мы просто жили. Просто сидели на пирсе и мечтали. Нас, конечно же, не поженили. Но мы обменялись кольцами и поклялись перед богом, небом и перед нами, всегда принадлежать друг другу.
В жизни все меняется каждую секунду. В жизни все когда-нибудь кончается. За несколько дней до отъезда я услышал фразу:
– Я доучусь в России.
Я знал. Я знал это всегда. Но ведь ты сам знаешь, что такое надежда? Я знал, что она не бросит все ради меня. И я проклял, проклял сам себя. Нарушив обещание данное самому себе. Но чего бы мне это не стоило, я вернусь…
Тогда я думал, что уезжаю ради нее. Из-за того, что меня, довела ее нерешительность. Из-за того, что меня достали родители со своим непониманием и навязыванием своей воли. Из-за того, что я ненавидел людей, пустоту и каноны установленные сумасшедшими. Но, я уезжал, только потому, что я этого хотел. Конечно, все медленно, как море разъедает камни, сжигало мои нервы. Но я хотел что-то доказать себе. Я хотел смотреть смерти в глаза и улыбаться, я хотел стоять у обрыва скал и смеяться над пролетающими облаками.
…Здесь бывает так одиноко. Здесь бывает так холодно. Здесь время, стирает в своей памяти века. Здесь такая же пустота, как и везде. Но я бы отдал все, да, и сполна уже заплатил зато, что бы вернуть время вспять. За то, что бы хоть раз увидеть, ее улыбку. За то, что бы хоть раз увидеть ее глаза. Жизнь или смерть. Время или пустота. Ничего и никогда не сотрет, той любви…

Там где пустота

Морозов Сергей / poet@pariahpoet.com