Archive for November, 2016

Глава XIX: На трех вокзалах.


05 Nov

Москва. 18 Апреля 2006 года.

В этом мире так много недоразумений, что о них стыдно говорить и тем более писать. Люди часто бросают на ветер слова: «Совесть», «Любовь», «Смысл», «Воля», «Честь», «Достоинство». Прожевывая их, как мясорубка и поедая как пресные котлеты. Я не властитель судеб и не влияю на людей, я лишь подталкиваю, помогаю, иногда не пренебрегая знаниями нечистой силы. Я не бог, да и бог над вами не властен, он дал вам все: Разум, Волю, Идеи, Существование. А вы? А вы, все это используете лишь настолько, насколько хватает для поощрения внутренних интересов. У нас с богом старые счеты и дело тут не только в моей смерти. Это война, которая будет длится еще долго. Но вы! Вам ли в чем-то кого-то обвинять? Каждый из вас властен над миром. Но вместо того, что б взять власть в свои руки, вы жалко и никчемно просите о помощи. Все вы кто верит и не верит в бога, просите о сострадание, о жизни, о счастье, о любви, не понимая, что все это уже лежит перед вашими ногами.
Я очень люблю фразу «Если бог есть, то почему на земле столько дерьма, почему здесь столько насилия, несправедливости и смертей». Ответ на этот вопрос очень прост. Потому что здесь есть вы – Люди, и только вам дано решать, как вы будете коверкать друг другу жизни.

На курском вокзале как всегда была возня. Место трех вокзалов являлось точкой пересечения миллионного населения этой страны. Здесь можно было увидеть все – что душе угодно: Кучи коробок с нелицензионными дисками; обширное количество бомжей; маленьких мальчишек, нюхающих под ногами клей; мелких хулиганов и начинающих бандитов; не считая уже пьянчужек всех национальностей и возрастов.
В этом потоке жизни, в котором все же были и хорошие стороны, затерявшись между прохожими, шагала Снежанна. Она была одета в джинсовые брюки, пятисантиметровые шпильки и «норковую» шубу. Несмотря на поскромневший взгляд, и до не приличия скромные мысли, вид этой девушки заставлял горожан оглядываться, а многих бормотать и кидать не приличные фразы. За что они в итоге попадали под машины, умирали от гриппа, стрелялись, задыхались от кашля, тонули или доживали свою жизнь до старости лет. Многие люди поражали в свое время автора этих строк – глупостью и дикостью. Где как не в нашем дорогом городе могла родиться очень поучительная шутка:
Встречаются с утра два друга. Разговор идет о знакомой девушке.
– Тебе дала?
– Нет, а тебе?
– Нет.
– Вот блядь.
И не была бы шутка так смешна, как горька. Снежанна пробиралась к кафетерию «Аленка», где у нее на два была назначено свидание с дьяволом. По его просьбе в руках у нее был чемодан и все, нужные на первое время вещи. После происшедшего с ней, она много думала, но до сих пор находилась в некоем вакууме. События происходили столь стремительно, что она с трудом улавливала их смысл и значение. Так вот ответив на предложение Дьявола поработать в Психиатрической лечебнице, она не как не ожидала, что придется ехать на следующий день.
Галантно одетый, в черном фраке, Сатана держал в руке, только что срезанный букет Амстердамских роз.
– Это вам,- Он протянул ей букет. – Вы еще можете отказаться.
– Да, что вы букет очень красивый.
– Нет,- Он очаровательно улыбнулся. – От поездки. Поверьте, Снежанна это вам ничем не грозит.
– Вы знаете,- Она облокотилась на ручку чемодана. – Я об этом думала и. – Она застенчиво улыбнулась, оголяя две ямочки. – Я не знаю, что еще меня ожидает. Но я не держу на вас зла, я очень рада тому, что вы вот так без проса ворвались и теперь уже навсегда изменили мою жизнь.
– В общем,- Перебил ее Дьявол. – Вы считаете, что поездка пойдет вам на пользу.
– Да,- Вздохнула она и подумала: «В моей жизни было столько грязи»
– Ну, что ж, пойдемте на прощание поедим в кафетерии.
«Аленушка» была битком набита посетителями. Тихо играла песня «Total eclipse of my heart». Как раз по случайности или по закономерности в забегаловке оказался свободный стол. Прекрасная пара заказала себе на двоих оладьи с брусничным вареньем и мятный чай.
– Скажите?…
– Только не задавайте вопросов о боге.
– О, нет, я и так догадалась,- Произнесла она. – Зачем вы здесь?
– Что бы повернуть время вспять.
Снежанна улыбнулась. Ответ был слишком туманен, но дальше она спрашивать не стала. Подумав: «Возможно, я все узнаю в свое время».
На улице стояла прохладная погода. Тучи заволокли небо, но по сводкам дождя не намечалось. Несколько бездомных собак попрошайничали у входа. Электрички одна за другой отправляли потоки судеб в неизвестность и безмятежность дней. Диспетчер объявлял номера отхода поездов. А Снежанну не покидало ощущение, что вся эта поездка ведет ее в новую жизнь, в новый мир, к чему-то, чего человек всегда так хочет, но очень редко находит.
– Вот здесь,- Дьявол протянул появившийся из воздуха пакет. – Деньги, паспорт, адрес, где вы живете и работаете. Не чему не удивляйтесь когда приедете. У вас все будет хорошо. На работе найдите этого человека. – Он достал из фрака фотографию и протянул ее ей. – Там стоит его имя. – Сатана повернул фото. – Когда вы его найдете, вы поймете сами, что делать.
Снежанна выслушала внимательно указания, посмотрела еще раз на фото и убрала ее в сумку.
– Хорошие здесь оладьи,- Произнес Дьявол, засовывая себе уже пятый блин в рот.
– Ага.
Сатана вытер салфеткой лицо, отпил чая, приподнял руку и, удивившись сам стрелкам часов указывающих на шесть, сказал:
– Вам пора.
Они молча вышли. Дошли до двадцать третьего пирона. Где стоял поезд с табличкой, вместо – место пребывания – мест нет.
– Удачи Снежанна,- Дьявол протянул ей руку.
– Прощайте,- Улыбнулась она и упорхнула в поезд. В вагонах было много людей, Снежанна нашла свое место, села, и поезд тут же тронулся. Она огляделась по сторонам, но никто не замечал ее. Все уже были в пути. Поезд медленно покатился по рельсам, так что она могла различать деревья, затем машинист поддал газу и мир как картинки замотались перед ее окном. Она еще раз подумала о дьяволе, о том, что надо не забыть проверить сумочку, о том как приятно в этом вагоне, что никто на нее не смотрит: ни пошло, ни возжелав, ни с отвращением ни со злобой, ни как. Где-то в полудреме мелькнула надпись с деревней Засвищенко, и она уснула, а когда проснулась, вагон был уже пуст. А за окнами развиваясь под ветром и опускавшимися на землю снежинками, свисала табличка «Москва».

Глава XVIII: Разговор в Амстердаме.


05 Nov

Амстердам. Германия. Июнь 2002 года.

– Всегда и каждый день встает вопрос, задумываются ли люди? Понимают ли они что делают? Отдают ли себе полный отчет в своих поступках? Есть ли у кого-то действительное представление, зачем он пришел сюда? К чему прошла эта минута? – Зачастую создается впечатление, да и что скрывать, фактически это так и есть – люди просто живут. Живут, подстраиваясь под чье-то влияние, общество, каноны той или иной группы. Сливаются в него и, утопают, безусловно, не забывая про свои собственные нормальные эгоистические мысли. Есть ли какая-то рамка поведения в этой системе? И где она стоит? На улицах полным полно неформалов, что это отголосок другой религии? Другой позиции? Нет скорее, это все та же система, в которую они входят и которая не может без них обойтись. Вопрос о концепции пьянства или выпивки, никто не будет спорить, что в наших дворах, за редчайшим исключением собираются молодые люди и выпивают. Не буду говорить – пьют или напиваются – это не столь важно. У каждого в году наступает день рождения, новый год, рождество, пасха. И для всех без исключения людей это повод для выпивки в малой или большой доле. День рождения и новый год, пожалуй, самые важные из праздников. – И что происходит, начиная от шестнадцати лет, да не будем врать, и от четырнадцати молодые люди напиваются вдрызг, чтобы забыться. От чего? Что бы расслабится? От чего и неужели это лучший путь? Что бы потрахаться? Напоить себя, ее и, не соображая с кем, не соображая как – использовать шанс, который кроме тупой хвальбы, а во многом и отвращения к самому себе ничего не принесет. Хотя разве не многим из человечества, не все равно с кем спать спьяну? Как-то это все не по-людски – по животному. Только видимо в этом и заключается человек. Может быть, чтобы подраться? Раскрепостить свою трусость и под удачным предлогом докапаться до слабого или малодушного? – Но главное это расслабится. Это важнейший фактор, самое главное в выпивке. Иногда, даже приятно на следующий день кому-нибудь сказать, что блювал все утро или до дома дойти не мог – притащили. А еще лучше после столь тяжкой ночи и вовсе заявить в шутку – что, мол, пить бросаю. Можно по этому счету услышать возражения, но они будут слишком беспочвенны и безосновательны. И я спрашиваю себя, есть ли это все одно из частей этого механизма. Ведь это кругом и повсюду – значит, не думаю, что это выходит из каких-либо социальных норм. А как же допустим рождество и пасха, во многом религиозный праздник, пусть и заблуждение, но Религия, и ей подвержена значительная часть России. Но и тут все стоит на парадоксах, божественный праздник переходит в повод, повод для выпивки.
– Это твои убеждения, с которыми ни кто не будет согласен,- Он улыбнулся, отрезая кусок пиццы. – И во многом не согласятся из-за того, что все пьют. А толпа, она всегда толпа. Ее не переубедишь ничем. Человек подвержен групповому мышлению. Он без него никак, а один человек всегда или зачастую ломается. Как Робинзон Крузо – будешь шизеть постепенно. Поэтому все находят себе группу так называемых соратников или таких же обалдуев, как и они. Тоже самое, ты, я, Артем – а ведь многим твои воззрения покажутся смешными, а мои бесчеловечными. Хотя, что вообще значит бесчеловечно? И в целом я с тобой не согласен, ну нажрался и нажрался. Ну и хрен?
– На все можно сказать: ну и хрен? Убил кого-нибудь, да и чего? Человека не знаешь, а если и знаешь, то черт с ним. Если так далеко уходить то и совесть – плод воображения. Все можно тренировать, все можно преодолевать, под все можно подстраиваться, переходя из одной массы в другую. А выпивку ненавижу! Личность меняется, начинается бред, раскрепощается какая-то ничтожная часть человека и овладевает им. И повторюсь именно ничтожная…
– Кстати это тема насчет убийств, совести и преодолевания. Я вот после терактов в Америке представлял себе, что же должно сидеть у человека внутри. Убить мне как-то вырисовывается в мозгу. Покончить с собой тоже, пустил пулю в весок – и все. А вот взять самолет и на всей скорости спикировать в высотку. Тут нужно или одуреть или на столько страх потерять, что тоже сдуреешь. Представь, до чего доводит фанатизм. Во имя чего? Живи себе спокойно – а нет, в голове муравейник и понесло.
– У тебя тоже в голове не святые мысли. А фанатизм это конкретная болезнь. Вот подумай логически, не эмоционально. Я всю жизнь болею за Спартак, а ЦСКА не выношу. Фанатизм ли это? Чистой воды. Хотя какая разница между этими двумя клубами? Оба в Москве. Обе играют в футбол. Традиции? Игра? Стиль? И т.д. Да бред все это… С той же ловкостью Спартак мог называться ЦСКА и обратно. Это все заложено с детства, вбито. Вон Артем верит в бога, говорит это где-то внутри сидит. Да он тебе первый объяснит, что все это идиотизм.
– Согласен зоопарк, кругом одни парадоксы и я тебе вообще скажу, у людей логики нет. Можно назвать все это поэтично, что люди чувствами живут, а как по мне это бревнышко в течение прибоем колышет. Куда прибило, туда и пойду. Тот же пример с футбольными командами. Это все доля случая, вот вылупился цыпленок в жизнь, и понесло его, закружило, где попал, там и очутился. Родись ты в семье алкоголиков, начал бы с деддома. А кончил чем? Той же пьянкой, мафией, ножом в ребрах. Наврядли ты бы поступил в университет, лежал дома зачитываясь книгами, разве что спортом занимался, чтобы где-нибудь в подворотне не прибили. И был бы ты совсем другим человеком. Может, и мыслей в тебе бы человеческих не было? Только где чего отхватить… Где чего своровать… Пусть и не у всех так судьба складывается. Но жизнь у тебя была бы другая, друзья у тебя были бы другие, и сам был бы ты другой. Все это случай – даже как-то обидно вдруг стало. Если вот и нет души, то уж совсем тоскливо. Правда, как дерьмо в прорубе.
– Ну, тебе на такую теорию, как и мне на алкоголизм много возражений последовало бы. Слишком сурово. Никакого права выбора. Я вот с тобой не соглашусь. Может это именно из-за того, что я сейчас такой, какой я есть, сгенерированный, составленный временем, выросший в определенных условиях. Но упаси господь, если все это код ДНК и больше ничего. Хотя смешно, но докажи сейчас ученые, что мы все лишь случайность, жизни после смерти нет и т.д. – ничего бы коренным образом не изменилось.
– А это много чего меняет? В твоей бы жизни это что-то поменяло? Не думаю. Я тебе сразу говорю души нет. И миров других и вечности – опять же плод фантазии человека, чтобы как-то не свихнутся на этой планете. Вот простуди ты голову сильно, менингитом заболеешь, вероятность появится в Дауна превратиться, и ты думаешь после такой реинкорнации твоя душа соображать будет, нет мозг болен. Все готов, можно уже выносить. И на свалку отправлять.
На несколько минут воцарилась тишина, которую прервал Женя.
– Как ты относишься к тому, чтобы твоя девушка оставалась у кого-нибудь на ночь в компании? После вечеринок? Я это к тому. Вот мы встречаемся с Аленой и то я, то она пропадаем где-то по несколько дней. И мне…. В общем…- Он хотел сказать, что ему на нее все равно, но он сказал. – Неважно.
– Ничего в этом хорошего нет, и не только потому, что я ей не доверяю, боюсь за нее и ревную. Но, еще и потому, что я не доверяю им, другим. Тем, кто там будет. Я их не знаю. И знаю, на сто процентов, что у любого кто там есть, могут быть самые похабные мысли по отношению к ней. А она этого не понимает. Что за мура – дружба между мужчинами и женщинами. Хотя бы у одного из двоих будут какие-нибудь намерения на другого, так уж устроен мир. И не надо это похабить интеллигентностью и человечностью, что у меня свинские мысли.
– Это ты хорошо сказал, пока у парня есть член, а у женщины влагалище, все это пустая болтовня. Я такое тоже не раз слышал – бред сивой кобылы. Можно дружить парами и то,- Он усмехнулся. – Я вот лично… – Он засмеялся.
– Хотя это все тоже лишь наше мнение, которое одна часть разделяет. Например, спроси собственных родителей, и они тебе скажут: да ты что, что за глупость? А спроси какого-нибудь друга из двора, у которого есть девушка и ты услышишь то же, что говорю я.
Мы оба одновременно запили пиццу.
– Это больше тема отношений, зависит от ценности, от того насколько этот человек важен тебе. Вон в Европе совсем по-другому, здесь устраивают мальчишники, жены и мужья отдыхают отдельно друг от друга на курортах.
– Я пытался ей как-то объяснить это, но потерялся. Шел в одну сторону, пришел в другую.
– Да и не старайся, человека не изменишь, если он что-то считает, это так и останется, он может подстроиться, притворяться. А если у вас уже разные взгляды на проблему, то поверь, изменение взгляда во многом ведет за собой ложь.
– Эволюция, развитие, доверие – хорошие аргументы против этого. Какой-нибудь интеллектуал постарался бы меня завалить этой мыслью… Дружба между мужчиной и женщиной… Бля… – Я отпил апельсинного сока.
– Ты знаешь,- Он резко поменял тему. – Тебе страшно?
– Да, наверное,- Ответил я. – Но больше всего меня пугает то, что мы не знаем, что хотим делать. Купили оружие и теперь сидим с ним, как коза на молоке.
– Может быть, мы слишком долго тянули? Планировали за несколько лет. Купили, поразвлеклись, разъехались, опять съехались. Ты не подумай, что я чего-то боюсь, но момент как будто потерян.
Я чуть помолчал, смотря куда-то перед собой, а затем утвердительно кивнул головой:
– Время прошло… – И как бы не веря себе. – Плана, плана нет.
Снова воцарилась тишина. Мы не герои романа, мы не герои кинофильма. Что же это вдруг страх нахлынул, перед неизвестностью. Хорошее слово неизвестность. Ведь мы и действительно, по сути, не знали, что хотели. Или все-таки это говорил страх…
– Да,- Потянул я.- К хорошему это не привело бы.
– Нам только восемнадцать лет, никто бы из наших сверстников и такого не сделал.
«Снова эти разговоры про возраст,- Промелькнуло у меня»
Я пожал плечами. «Или это не страх, а обещание, ведь за всей этой нелепой поэзией мира, я будто иногда отвлекаюсь и выпадаю из струи, забываю ее на несколько часов. Забываю ее. Но что мне надо? Нет, все-таки страх перед неизвестностью. Если был хотя бы план. Подстрелят нас, и все кончится. Кассандра… нет это она тянет меня из петли. Зовет… надо ехать в Германию… Собственно почему все потеряно? Ведь я веду себя так, будто потерял ее. Будто Москвы больше нет. Будто вся та вселенная закрылась и в один миг сгорела. Нет не надо. У нас еще все впереди. Расстояние меркнет перед любовью. Только укрепит, нет тьфу, что за глупость – это не мои слова, а скорее моей матери. Я слишком отчаялся еще тогда, еще на Кипре или еще в Москве? Или подсознательно я все понимаю? Понимаю, что это конец? И из-за этого полез во все тяжкие? Нет… или? У меня еще есть шанс и я не должен его гробить… Придется возвращаться… Придется жить дальше в этом мире… страдать и тонуть в пустоте. Но как же она? Все будет в порядке… А возможно, возможно это и есть страх? Страх за жизнь? цепляние за соломинку? Надежда…»

Еще три дня спустя уже под деревушкой, в близь Дюссельдорфа Мы протянули друг другу руки. Затем он вышел без слов и встал напротив моего окна и тогда…
Я никогда не забуду этого – он поехал со мной.
Но тогда, когда он вышел и встал напротив окна, наши взгляды встретились и мы поняли оба, что здесь мы не просто расстались. Наши пути в жизни разошлись. Мы еще увидимся, может даже не раз. Может быть, мы так и останемся лучшими друзьями, но наши дороги идут в совершенно разные направления…

Глава XVII: Это жизнь.


05 Nov

«Когда-то наступит тот момент, которого ты не знаешь,
и никогда не узнаешь, что этого человека ты больше никогда не увидишь…»

Москва 17 Апреля 2006 года.

«Детство кончится когда-то, ведь оно не навсегда»
Я очнулся от спячки и прислушался к песне. Что-то из уже не видимого времени на секунду сжало сердце. Маршрутка покачнулась и остановилась, я еще несколько раз промотал в голове песню и подумал: «Многое чего кончилось навсегда».
Я приподнялся и, скукожившись пополам, вышел из маршрутки. На улице было не солнечно, и не ветрено. Несколько высотных зданий уходили ввысь. Мертвые и холодные, некрасивые и страшные – просто куча наскоро сшитых высоток. А сколько всего внутри, тысячи жизней, тысячи мыслей, тысячи судеб. Здесь можно найти все от неудачных браков, до счастливейших на свете людей. В этом холодном мрачном бетоне скрыто столько тепла, радости и счастья. В этом строение, так близкому моему сердцу, заложено так много историй! Можно было бы написать десятки тысяч томов, трактатов, рукописей и в этих книгах было бы скрыто больше философии и психологии, чем во всем, что написано об этих науках известными учеными и исследователями жизни. Каждый день кто-то готовит борщ, нарезает ломтики картошки и зажаривает их в луке, ожидая прихода мужа. Каждый день кто-то счастливый приходит домой, в тепло и ласку. По ночам старушка бабушка читает детям сказки. Кто-то вкушает первый раз страсти любви. Где-то целыми днями ссорятся. На девятом этаже живет мальчик, а на пятом этаже живет девочка, они ходям вместе в детский сад, но когда-нибудь, я знаю, что когда-нибудь они могут быть вместе, а могут так и умереть никогда, не узнав, что их жизни могли быть сплетены единою цепью.
Маршрутка остановилась на конечной остановке, я поднялся и, скукожившись пополам, вышел на улицу. Было светло, весенняя погода, еще ранняя, но уже ожидающая лета.
Она дома, наверное, ждет меня! Я посмотрел на дома, и чуть призадумавшись, побрел неторопливой походкой в обход к подъезду. Наверное, если вглядеться в мое лицо, если хорошенько присмотреться, то за чертами вечного оптимизма, была видна усталость и тоска. Я думал о вчерашнем дне. Я думал о том, как врал, о том, куда я дел деньги, о том, что на самом деле было в Монако, о том, что там произошло.
Наверное, в конце концов, из-за собственной глупости я протрезвел. Я выслушал с грустью ее слова, о том, что я убийца и что она не хочет со мной быть. А странно, ведь никому и никогда кроме меня не будет известно, убил ли я там кого-то или нет. Мне было стыдно. Чего уж тут сказать? Но вот оно! Два года любви куда-то деваются и я уже никто, она с трудом отвечает на вопрос – любит ли меня. Ведь даже если я кого-то и убил, почему же сразу, так быстро исчезает любовь? – или это была ее любовь?
…Ведь она не знала и не узнает никогда, что много лет спустя я буду лежать в подвале церкви недалеко от Лангедока и единственное, что еще будет тянуть меня к жизни – это память о ней. Ведь она не знала, какие трагические обстоятельства произойдут. Какое ее ждет будущее, и какое станет настоящее. И никто кроме меня не будет помнить, те секунды, минуты и дни, когда я просыпался, молясь, чтобы умереть. И засыпал, думая, как мне бежать. Вода, меня снова окунали. Холодная, ледяная вода. Мельница с тяжестью опускалась. Тридцать секунд? Сорок? Минута? Больше? Никогда не думал, что способен столько находится под водой. Затем мельница снова врубала свой старинный механизм. И их руки, руки палачей, давали мне еще секунды, еще один шанс – надежду. Сырой подвал. Чьи-то жуткие крики. Кровь. И запах страха и отчаянья. Удар, еще и еще. Никакого сострадания, никакой милости. Все что попадало в этот мрак, неизбежно умирало. И лишь от тебя зависело. Мучительно долго. Или быстро. До упоения, до тошноты, до глухих стонов отчаянья ты мог орать правду. Но она не имела значения… меня снова окунали и пока я жив, я должен был отвлечься. Я думал о тебе…
Я подошел к подъезду, там сидели ребята, наверное, она многих знала. Я вошел внутрь, поднялся по лестнице и в это время у меня создалось впечатление, что хоть кто-то из сидящих там, в низу, что-то сказал, сказал про меня. Я быстро ушел от этой жгущей мою гордость мысли и сел в лифт.
Кончилась оно – детство; и юность тоже. Грустно как-то и печально.
Я позвонил в дверь, она открыла, на ее лице играла улыбка. Все уже забыто, я снова я, вчерашнего дня не было, да и этих двух лет не было, просто сегодня мы вместе. А завтра, когда ты уедешь, кто знает, кто знает, что будет?
Можно тысячи раз орать, что жизнь скучна и однообразна. Но я столько раз видел, как все менялось в секунды, может быть в минуты или в недели, но менялось с необычайной силой. Бешено, разрывая привычную жизнь, рассекая все твои идеи и мысли, переворачивая к верх дном весь твой мир. Так уж качаются чаши весов, то ты любим и обожаем. Затем пройдут года, и те люди, что любили тебя без памяти, могут ненавидеть лютой ненавистью. Ты можешь купаться в деньгах, покупая себе мимолетное счастье, мимолетные удовольствия: Кино, рестораны, казино, забегаловки. А когда-то, когда песочные часы, застанут тебя в другом времени и в другом месте. Ты будешь думать, где достать деньги на Макдональд-с. Вспомни, как ты шел в десятый и одиннадцатый класс? Вспомни тех друзей: Андрей, Серега, Санек, может быть Артур? Где они? Подумай где она та девушка, с которой ты хотел провести свою жизнь? где они все? – это время уносит их, безжалостные стеклянные часы. Это жизнь, бросает каждого, как марионеток по зеленым просторам земли. И лишь с глотком великой удачи и держания необъятных цепочек в своих руках и разуме, тебе удастся выстроить тот мир, о котором ты мечтал когда-то.
Пять дней пролетели быстро. Я наплел ей какую-то чушь, бред, который можно было учуять за милю. Только жаль, но все это ложь. Вот так, Вот она любимая, а вот он я – врун. А ведь хоть покайся, на кресте иле перед чем. Тук не в бога ни в крест животворящий не верю. А не врал я ей никогда, до того дня. Да и потом не врал и не стал бы врать! А в прочем к чему таить, случая не было…
Спортивная сумка была собрана, такси уже стояла внизу. Ее мама попрощалась со мной и ушла.
Я люблю тебя,- Мы прикоснулись губами, отчужденно, наверное, мы были уже чужими. Только я один этого не осознавал.
На глазах у нее застыли слезы, дверь закрылась, я еще с секунды постоял, думая, смотрит ли она в глазок или нет. А потом, сбежав по лестнице в низ, уехал.

Глава XVI: Демон.


05 Nov

Ницца, Монако 21-23 Мая 2002 года.

– Улыбнитесь. – В глазах не принудительно потемнело.
-Что?- Тихо переспросил я, пытаясь взять свои нервы под контроль.
-Улыбнитесь,- Женщина, проверявшая мой паспорт, указала пальцем на стеснительно выглядывающую камеру. – Камера. – По буквам произнесла она.
Я скованно улыбнулся, получил талон и прошел в казино. Надо было протянуть время. Надо было показать, что я здесь завсегдатай, что мне до боли в душе знакомо это место – возможно, с какой-то стороны это было правдой. Но психика сдавала, каким бы смелым я себе не казался, на кону было больше чем просто деньги. Я рассматривал столы, пропуская мимо лица людей убивавших свое время, свои деньги в этом наполненном жаждой счастья месте. Огромный зал, отделанный в классическом, старинном стиле был заполнен лишь на половину.
На меня кидали не довольные взгляды – или мне так казалось? Мне было холодно, еще сильнее, чем обычно играло продрогшее от этой жизни воображение. За столиком слева, там за рулеткой, где звонко в истеричном предвкушении цифр бился загнанный в ловушку шарик, сидел пожилой испанец, записывая что-то в блокнот. Мой взгляд кротко скользнул по расписанной в теории вероятности бумажке. Идиот – Пронеслось тогда у меня, – как можно верить в логику цифр? Но разве это что-то поменяло – нет и на этом точка – я подошел к кассе.
– Какая максимальная ставка?- Спросил я, всеми силами стараясь преодолеть нахлынувшую на меня нервозность.
– Минимальная – 50 евро,- Ответил служащий казино, переглядываясь со своим товарищем по работе.
– Какая максимальная ставка?- Повторил я, поддаваясь внезапному раздражению.
Они снова переглянулись. – Ощущение что по рукам течет пот.
– Тысяча… – Ответил кудрявый блондин среднего роста. Его впавшие большие глаза, напоминающие обкуренного щенка – тупо, в ожидании следующих действий уставились на меня.
– Разменяйте мне 20000 евро, пожалуйста, – Процедил я сквозь зубы. Было жутко холодно, больше всего сейчас мне хотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда, где-нибудь на берегу Карибского моря, под пламенем жгучего солнца.
Я знаю – они посмотрели на меня с недоверием. Но когда я достал из пиджака стопку желтых купюр, они изумились. Мгновение спустя деньги скользнули в жужжащий автомат – все чисто, они настоящие.
– Пожалуйста,- Он протянул мне двадцать фишек, номиналом в тысячу каждая.
Я подошел к карточному столу с Блек Джеком и, подождав пока пройдет круг, с дозволения окружающих сел.
– Вы будете ставить сер?- Спросил молодой крупье, почесывая веснушчатый нос.
-Нет,- Ответил я, тяжело вздыхая. – Позже.
Я не видел. Но чувствовал, что сидящие по бокам господа с интересом наблюдали за моими действиями, пока я раскладывал фишки.
Ни каких сотен,- Играло воображение. – Сходим с ума, значит сходим с ума – быстро я их в любом случае не спущу.
Время закружило стрелки часов, игра закончилась и, имитируя все живое на этой голубой планете, снова понеслась, крупье потасовал карты, предложил снять – все, в том числе и я, отказались. Карты мягко улеглись на зеленое сукно.
Я поставил на две секции, по тысяче евро, стараясь придать себе уверенный вид. Но руки по-прежнему дрожали. Сосед с лева, так же как и справа поставил сотню.
Поехали. На первый сектор пришла – пятерка, на второй – шесть. Ошеломляющее начало закончил Крупье – Туз.
В течение десяти минут десять тысяч, как камень улетели в низ. Я сбавил ход и перешел на триста, разворачивая деятельность на три поля. Мне пришла десятка, восьмерка и двойка. На них десятка, десятка и семерка. На последнем поле Double. Пришла восьмерка и того семнадцать. Секунды разрывали время. Крупье ушел. Следующий кон почти повторился, только в этот раз я сделал на втором секторе Сплит на двух пятерках, а затем еще и Double, к пришедшей шестерки. Крупье опять ушел. Я перешел на четыреста, затем на пятьсот. Те же десять минут и я опять на двадцати тысячах. В голове мелькнуло сомненье.
Карты, удача, все изменчиво, как и жизнь. Остановись и уйди. Но с другой стороны. За десять минут я нагнал десять тысяч. Час и я уйду с тем, что мне надо. Демон игры начал пожирать меня.
Существует большая разница между, русскими казино, где в основном употребляются американские правила игры в Блек Джек. И европейской версией. Где нельзя делать «Surrender» и «Double» Больше чем на 11 очках.
У крупье туз. У меня дама и король. «Surrender» не идет. Можно страховать. Но я не страховал. У крупье Блек Джек.
Прошел час, а толку нет. Мы гоняли туда обратно. Я не опускался ниже 15, но и не поднимался выше 25 тысяч. Сменился крупье. Пришел Мужчина лет пятидесяти, пятидесяти пяти – В наших казино такого не увидишь. Видимо, бывший спец. Он улыбнулся, сказал всем «бунжур» и мне в отдельности «Хелло». Теперь-то я был уверен на сто процентов, что за мной следили – хотя чему удивляться, когда на кону такие деньги? Не приходилось сомневаться – он пришел именно поэтому.
Блек Джек это не рулетка. Ты можешь начать кидать шарик в одни и те же цифры. Но шестерки ты не сможешь вытаскивать. 51% на стороне казино. 49% на твоей. Довольно честно. Хотя в европейской версии процент казино поднимается существенно. Плюс ко всему к этому прибавить неутопаемый банк, время и нервы. И главное – это знание, знание, когда надо уйти.
Я сегодня был не только Сер с приличной суммой денег, но и обезьянка для развлечений. Кто-то на верхних этажах жевал чипсы и наблюдал за моими попытками обыграть собственный рок.
У меня двадцать четыре тысячи евро – аккуратно разложенных фишек. Я перешел снова по тысяче на кон. Но остался на трех секторах. Руки перестали дрожать, и я постепенно приходил в себя. – Демон захватил инициативу, прогоняя остальные чувства. И это хорошо, демон азартен, бесстрашен и удачлив, но он не знает времени…
Весь стол был забит. Я и еще четверо, и того семь полей. Всех интересовал именно я. Они играли, по сто, по двести максимум триста. Я уверен, там сидели банкиры, маклеры, сотрудники больших фирм и просто богатые сынки – Хотя кем выглядел я? Как не сыном миллионера?
Мне пришли две десятки, две семерки и Блек Джек. Семерки я разбил на Сплит, к первой пришла десятка, а на вторую легла еще одна семерка. Я разбил ее опять. К первой туз. восемнадцать – я задумался, делать double или уходить.
-Double,- Сказал я.
Пришла десятка. На вторую легла восемь. Пятнадцать – пропустить? у крупье десять. Я постучал по сукну. Пришла двойка. Остальные игроки взяли карты. Затем крупье: два, четыре, восемь – ушел. Игра пошла. Отрезок времени, и я поменял на две фишки достоинством десять тысяч. Оставляя при этом двадцать тысяч по тысячам. Я не знал сколько времени. У меня сорок тысяч. Еще шестьдесят. В голове сонно носилось:
«Уйди и доиграй завтра. Или доведи сегодня до конца» – Внутри бились два разных человека, одного жгли: адреналин, алчность, азарт. Второго: сомнение, голос разума, рациональность. Но неужели демон слабее голоса разума?
Игра шла. Крупье увидел во мне сомненье.
-Вы закончили? – Спросил он.
Снова появился тот молодой человек. Старому жулику сегодня не везло. На юную удачу натолкнулся.
Сесть на свободный столик,- Подумал я, не обращая внимания на его вопрос.- И играть на всех семи секторах. Пройдет тридцать минут, и я уйду с деньгами или без. Наступил момент полного затмения, это чище чем идти в а банк. Семь секторов? А? неплохо задумано. Тотальное – Фактическое безумие.
«Такого здесь еще не видели. – Носилось у меня в голове. Я пересел за свободный столик. На меня смотрели: камеры, посетители, крупье. Я расставил фишки. Прошло несколько минут, и к столику подошел крупье – тот же старик. Он улыбнулся.
Сейчас ты оху..шь,- Думал я. – Таких дураков ты еще здесь не видел.
Я сделал ставки по триста, на всех полях. Снял. Я мог поспорить, весь свободный персонал за камерами и столиками наблюдал за этим. Везде пятьсот – снял. Еще несколько минут и снова снял. Часто бывает или вся партия идет или не идет. Карты шли как по маслу. Еще несколько часов и я вернусь в Москву с новой квартирой. Семьдесят тысяч. Уходи!!! – Нет, ты подсел, подсел на победу. Карты метались, по столу. Голова начала чуть отдалятся. И ты уже не знаешь где лимит. Я без опаски играл по тысяче на поле. За моей спиной столпился народ.
Пробежали стрелки часов и Хотей с Эбисом начали отворачиваться от меня. Тысячи летели за тысячами. Тридцать тысяч, в трех не разбитых фишках. Игра закончена. Демон проиграл – я смог уйти.
– Я встал, довольный собой, улыбнулся крупье, следящим как вампир за моей наигранной уверенностью; окружающим, смотрящим на меня как на полубога, и ушел. Но в душе я проклинал все: Вот дерьмо. – Семьдесят тысяч, а теперь каких-то тридцать. Вот оно. Тебе может не хватать ста рублей, что бы купить новый фильм. А может лежать в кармане тридцать тысяч, и ты будешь думать о других шестидесяти, которые фактически были твои – Да вот он эффект азарта, болезни которую способна побить лишь выдержка.
На выходе из казино у автостоянки меня дожидалось двое молодых людей. Наверное, кто-то из служащих доложил об играющем в русскую рулетку парне. И вот теперь, они – мой жаждущий денег эскорт, провожали меня на расстояние пятидесяти метров до отельных дверей.
Зайдя в номер, я обнаружил, что Женьки нет; я разделся, посмотрел на окровавленные мозоли оставленные новыми ботинками и встал под душ, смаковать прошедший день.
– Да, сегодня я мог вернуться в Москву, – Прошептал я в пустоту – впервые за ночь мне стало жарко.

Заскрежетала замочная скважина, кто-то с силой захлопнул входную дверь.
– Ну, проиграл? – Он вошел внутрь.
– Выиграл,- На его лице застыла улыбка, выражающая пессимизм с долей охуизма.
– Сколько? – спросил он.
– Десять тысяч,- Ответил я.
– А я гулял по городу,- Начал он. – Тот банк, точнее пункт, где ты менял деньги брать легче всего.
– Ты заметил, что по городу куролесит полиция?- Спросил я, опускаясь в наполнившеюся ванну.
– Да. Тот банк находиться на широкой улице, кажется «Жолен»,- Он чуть подумал и спросил. – Ты видел хоть одну полицейскую машину днем?
– Нет, но не брать же его посередине дня?
– А почему бы и нет, – Жестикулировал он, напоминая репера.
– Не забывай, я еще не проиграл.
– И я молю бога, чтобы ты не проиграл, – Он встал, собираясь выйти. – Выходи. Мне бы тоже душ принять. – Не знаю специально или нет – он с силой задел плечом стену.
Выспавшись до середины дня, мы пообедали в ресторане отеля. И купив билет до Монако, поехали смотреть Монте-Карло. В Монте-Карло, не смотря на то, что я обклеил все ноги пластырем, у меня появилось ощущение, что в ботинках хлюпает кровь. В главное казино мира нас не впустили – ведь нам было только восемнадцать. Поэтому мы бестолково мотались по городу пока не прошло отведенное время и вот прокрутились стрелки часов и я уже стоял возле входа в отель-казино «Кампино».
На этот раз я сиял уверенностью, конечно в душе я нервничал – но в бой пошел весь талант, на лицо натянулась безоблачная маска человека идущего на собственную казнь, с показушным призрением к надвигавшемуся несчастью.
-Улыбнитесь,- Я посмотрел на камеру, наигранно подмигнул и, расползаясь в улыбке от собственного представления, прошел в зал.
Еще тридцать тысяч,- Повторял я про себя.- Только тридцать тысяч и ты уходишь. Однокомнатная квартира в Москве и еще останется на Университет. Только тридцать тысяч…
Я подождал, пока закончится круг, и сел за стол на одно единственное свободное место.
Тормози,- Клял я сам себя. – Тормози, не играй на одном секторе.
Но ты в казино и тебя засасывает.
В Боковом кармане лежала пачка двух сот евровых купюр. – Я выложил их на стол.
– Тысячами?- Спросил молодой.
– Пяти сотками,- Ответил я.
Игра пошла. У меня: десять, три. У крупье десять. Я беру карту – десять. Ушел. Несколько схожих конов и я чуть спустил. Посередине игры я встал и пошел за другой столик. Мне пришлось подождать минут десять. От нечего делать я рассматривал посетителей. Все, все до единого! находящиеся в зале были обеспеченными людьми. Несколько тысяч долларов для них возвращались в несколько дней, а для многих это были просто копейки, учитывая то, что одиночный номер в этом месте стоил 1200 евро. У меня на ходу созревали планы ограбления казино. Весь минус операции – это жертвы. Слишком много охраны. У входа в дверь – двое. У входа в зал – двое. В зале то же несколько человек. Плюс камеры и неизвестное количество подкрепления. И нас только двое. Полиция кругом. Несколько минут, а, скорее всего и меньше минуты и они будут здесь. И это в лучшем случае, если никто из охранников, не захочет играть в „Крепкого Орешка“. Безнадежное дело. Меня чуть вздернуло, и дрожь пробежала по спине.
– Хеллоу,- К столу подошел все тот же пожилой француз.
– Хеллоу,- Ответил я, ощущая, что у меня трясется несколько пальцев на руке.
– Как дела?- Спросил он.
– Хорошо,- Произнес я грустно, но тут же встрепенулся, не давая себе впасть в меланхолическое состояние.
Я небрежно положил на стол двадцать тысяч евро, так будто это какая-то мелочь . Он посмотрел на меня, на оставшиеся у меня фишки. Затем снова на меня, при этом, не прекращая мешать карты. Мне кажется, он хотел спросить: «Уверен ли я?!».
Да старик,- Думал я. – Я уверен. И даже если бы я дрожал от страха, что, в общем-то, отражало действительность. Я был бы уверен. Он помешал карты и в ожидании посмотрел на меня.
Я поставил три фишки по пятьсот на три сектора. Снова красивое начало, у крупье туз, а у меня мелочь. Я не страховал и правильно делал, только все равно слетел. Крупье пришло девять. Удача в тот вечер явно отвернулась от меня. Я летел все коны. У меня девятнадцать, у крупье двадцать. У меня семнадцать у крупье двадцать. Один раз выпало две двадцатки и девятнадцать, а крупье пришел Блек Джек. Час игры и у меня осталось три тысячи. Пять тысяч лежало дома – их я не трону – на это воли хватит даже у меня. Я поставил по тысячи на три сектора. Жест отчаянья и полной безнадежности в происходящем. На один пришло Double, но я его не мог делать. Пришлось брать карты – Ушел. Первый сектор тоже ушел. А на втором 18. У крупье 20. Я встал, уже не нервно, а затравлено ухмыляясь. На душу опустилась тяжесть. Я старался идти ровно и гордо. Но, что скрывать. Я проиграл и дело здесь не только в деньгах. Я проиграл! А я не люблю проигрывать. Уходя, я старался изо всех сил излучать улыбку, но младенец в коляске понял бы, что у меня натянута странная гримаса, лишь при детальном рассмотрение, напоминающая улыбку.
У казино стояли все те же парни. На минуту мелькнула мысль остановиться и подойти к полицейской машине или вернуться в казино-отель. Может быть, сесть в такси? Но я знал, что этого не сделаю, и поэтому побрел дальше в направление своего отеля, в надежде побыстрей лечь в ванну. Ноги жутко болели. В казино я старался делать вид, что ничего не происходит, но сейчас медленно ступаю по каменным улочкам, я ощущал каждую кожаную связку на моей ноге. Каждую каплю крови, плавающую в ботинках.
Мудак,- Не мог купить ботинки,- Думал я. – Прое..л пол квартиры, закупил оружия на маленькую армию, а ботинки купить не мог. На улочке, днем заполоненной туристами, в квартале маленьких кафе меня кто-то окликнул. Людей не было. Гадать здесь было не чего. Я понимал, что от меня хотят. Вчерашние ребята приближались ко мне. Им было лет двадцать пять – не больше, может быть меньше. Один из них, что-то сказал по-французски, но я не понял.
– Я не говорю по-французски,- Сказал я по-английски
– Деньги… Давай свои деньги,- Сказал мне один из них, он был выше первого на две головы и может быть на пару сантиметров выше меня. Длинные густые, сальные волосы спадали ему на лицо, что резко отличало его от своего товарища. Тот был не только метр с кепкой, но и лысый.
Ноги,- Я был готов врезать сам себе. – У меня кровавая бухта в собственных ботинках. Я не любил драться руками, да и не часто приходилось. Всегда спасали ноги, от рождения сильные, закаленные в футболе и карате. Они отбились до такой степени, что я мог без страха бить голенью по железным прутьям.
Может, сказать, что денег нет,- Думал я. – Разойтись с миром. Тем более такая проблема. Но они вряд ли отстанут. А я проиграл тридцать штук. И хоть не подсознательно, но я жаждал крови.
– Fuck you,- С призрением произнес я, единственное подходящее слово которое мог сказать по-английски.
Высокий полез за чем-то в карман, я сходу, вкатил прямой ногой в подбородок. В тишине Французских Ривьер раздался глухой шлепок и хруст, чуть отпадающей назад головы. А затем и стук головы об асфальт. И только мне заметное, бесшумное врезание задней стенки ботинка в кровоточащую маленькую ранку, которая создавала столько проблем. В то время, пока я опускал ногу на камни, на моем лице исказилось выражение резкой боли. Как буйвол на меня налетел второй парнишка. Несколько ударов в корпус. Я чуть отступил назад. В глазах помутнело. Я уже не соображал. Мы пошли в обмен прямыми ударами. Без техники тягаться было бесполезно. Я не уворачивался, да и реакции на удары была не профессиональная. Здесь играло физическое превосходство. После нескольких ударов попавших ему в голову. Он остановился. Щека была рассечена и по голове текла кровь. В эти моменты я будто покидал свое тело. Можно было идти в отель. Но я, наступая вперед, влепил еще несколько ударов рукой. Он не атаковал, лишь сжимал руки в локтях над головой, защищаясь от летающих вокруг него кулаков. По инерции, сближаясь с ним, я рванул коленкой в голову и снова попал в подбородок, задев при этом шею. Голова у него была покрепче. Когда он, по инерции схватившись за горло, садился на землю, я прочесал с лету вертушкой воздух…

I

Придя, домой, я улегся в ванну, обе ноги были в крови и жгущих кожу мозолях.
Жени не было, он пришел через несколько часов, немного пьяный
– Ну, чего нажрался?- спросил я.
– Давай сейчас прямо кассу брать,- Сказал он. – Там где ты деньги менял.
– Ты пьяный, да и…
– Я не пьяный,- Прервал он меня, делая вид что, моментально протрезвел, а затем, улыбнувшись шире, чем обычно добавил. – Ты прав. Как у тебя?
– Я все проиграл,- Вот теперь он и вправду протрезвел, но лишь на долю секунды.
– Значит,- Он засмеялся. – Судьба.
На утро я еле встал. Я не мог ходить даже босиком. Не говоря уже, что бы нацепить на себя, что-то. Плюс у меня было сломано ребро. Мелкие красные точки разбежались по правому корпусу.
– Ну что делаем? – Спросил Женя.
– Езжай в Монако, нет,- Остановился я. – Сначала купи лопату, а затем езжай. Закопай оружие в горах. Только запомни где. Хорошо запомни. Потом приезжай. Попрощаемся и разъедемся. На неделю. – В конце добавил я.
– Не понял?- Редкое зрелище, он не улыбался, а был очень серьезен.
– Я не могу,- Ответил я. – Посмотри на мои ноги. Мне надо, неделю отходить.
– Ну и давай,- Воспрянул он.- Здесь отдохнешь.
– Нет,- Родители заподозрят, узнают что-нибудь. Начнут волноваться. Достанут.
– Так уже все равно… ну да ладно… что ты будешь делать? – Спросил он. – В Мюнхен полетишь?
– Нет, – Ответил я. – Знаешь, я вчера в казино, когда проигрывал деньги, думал. Я это не для нее делаю. Точнее я хотел выиграть деньги и вернуться в Москву. Больше всего на свете, что бы ни произошло, я буду хотеть быть с ней. Но в эту поездку я поехал только ради себя.
– Я тоже,- Согласился Женя. – Я сделаю, как ты сказал, но через неделю мы едем снова и доводим все до конца.
– Женя,- Я улыбнулся. – У меня нет другого выхода. Даже если ты не поедешь, я поеду один.
– Тук, что ты будешь делать?- Спросил он.
– Полечу в Москву,- Ответил я. – Я хочу ее увидеть. Может быть – это в последний раз

I

Самолет наклонился, я закрыл глаза и начал переписывать историю, возможно, все было совершенно иначе, возможно все было именно так – моим глазам предстала ванная комната:
– Ну, чего нажрался?- спросил я.
– Давай прямо сейчас банк брать,- Сказал он.
– Ты пьяный, да и…
– Я не пьяный,- Прервал он меня, делая вид что, моментально протрезвел, а затем, улыбнувшись шире, чем обычно добавил. – Ты прав. Как у тебя?
– Я все проиграл,- Вот теперь он и вправду протрезвел, но лишь на долю секунды.
– Значит,- Он засмеялся. – Судьба.
На утро я еле встал, сильно болели мозоли. Плюс у меня было сломано ребро. Мелкие красные точки разбежались по правому корпусу.
– Ну что делаем? – Спросил Женя.
– Погоди,- Произнес я.
Упав с кровати, я отжался, посмотрел в окно, затем снова отжался.
И вновь и вновь.
– Если это будет последний день моей жизни, то я хочу умереть, позанимавшись с утра спортом.
– Я бы лучше потрахался,- Произнес он, и так же как я опустился на пол. Протянул руки под батарею и начал делать пресс.
Затем обстановка сменилась.
Женя все также раз за разом продолжал делать отжимания с хлопками.
А я стоял в душе и думал над смыслом, над тем, что я делаю. Все это казалось таким ужасным, таким не нужным, таким страшным, но все же таким безвыходным. Может быть, мне взять эти пятнадцать тысяч и поехать обратно, черт с остальными деньгами это не так важно. Ведь я хочу быть с ней, только с ней и все остальное на самом деле не считается. Деньги, материальные удобства, работа, учеба, друзья, еще что-то? Может, я забыл… или все это на самом деле имеет огромное значение?
Просто собери вещи, сядь в самолет и лети к ней. Но нет! Как ты можешь? Ведь у тебя больше нет дома. Россия мертва, Москва стерта с лица земли. Квартиры нет. Да и кто такой ты? Что тебя ждет там?
Нет! надо драться, надо драться до конца, – По телу стекали капли воды. – Есть лишь один выход – это все или нечего.
– Едем в Монако, – Я достал из сейфа пятнадцать тысяч, отсчитал по пять, пять отдал Жене, пять оставил себе и пять положил обратно в сейф. – И с грустной улыбкой, отвечая, на застывший немой вопрос ответил. – Может быть, мы еще вернемся.

Стильная одежда, карманы наполненные деньгами, холодные, жестоко-сверкающие глаза, две спортивные сумки с арсеналом несущим смерть, только смерть – у этого орудия нет другой цели – оно было создано на этой земле, создано не нами, создано этой системой и не для таких как мы. Пятнадцать минут нервного ожидания на станции, каждое лицо, каждый человек старше двадцати лет вызывает подозрение – ощущение, что они знают, что у меня в кармане, что находится в этих сумках. Изредка бьет нарастающий ветер. Подъезжает электричка, в наушниках гудит ария, мы садимся. В наушниках играет испанский реп. Мы не разговариваем, мимо мелькают горы, туннели, особняки. Светлое голубое небо, светлое голубое море – прекрасный нарисованный пейзаж. Но на самом деле все черное, мир потух и захлебываясь от собственных страданий, пытается выплыть наружу. Мыслей нет – я пуст. Действие – единственное что осталось – это действие, не оглядываясь и не смотря ни на какие принципы и тем более человеческие критерии. Экшен – только экшен и ничего более, только смерть когда-нибудь сможет остановить меня. Поезд медленно останавливается, огромная полукруглая крыша, кругом тишина, лишь барабанная музыка бешено бьет по перепонкам. Тихо, чуть холодно. Несколько минут спустя оружие остается в вокзальных сейфах.
И вот – причал. Тысячи яхт, сотни людей идущих шаг за шагом поиграть в покер. Чего они все там хотят? Неужели так слаб разум человека? Чтобы понять – нет выигрыша – ты все равно когда-нибудь проиграешь. Да, нет – все это вопрос воли, вопрос наслаждения, вопрос кайфа. Сила воли, возможно, есть у животных – но у людей она тонет, гаснет пред мнимыми ценностями. И вот мы идем, также как они, с еще более черными, вычурными ценностями, чем эта общественность. И в этот момент я улыбаюсь – мне приходит на ум единственная истина, которая может прийти в такой момент – нас всех ждет смерть, рано или поздно нас ждет смерть, так не все ли равно когда гнить в этой земле? Если когда-то будь-то один день, один год или столетие мы исчезнем, исчезнем без памяти – что бы помнить все то ради чего мы жили!

Турнир по пяти карточному покеру начался. Мы сели за стол, и как бы не была сильна боль, гнетущая ненависть, надвигающаяся расплата, азарт – этот король утех, берет вверх. Карты разметались по сукну, несколько конов я торможу, Женя пасует. Но вот мысли улеглись, и пять картинок берут вверх. Фулхаус возродил во мне стремление к жизни – пусть и такое никчемное. Я начал давить, жутко давить – понять блефую ли я или нет, было не возможно, Фулхаус сменялся стритом, стрит тройкой. Женя не отставал, играя более умеренно, медленнее, он, так же как и я один за другим выбивал своих противников. Четыре часа непрерывного покера, четыре часа относительно не высоких ставок и я сидел с двадцати пятью тысячами евро.
Обстановка сменилась, мы хотели поехать обратно, хотели забрать сумки и поехать в отель – кто знает что было бы там? Это уже другая жизнь, другая линия сюжета. У выхода нас нагнали – жизнь имела свои планы, цепь событий уже гнула свою нить, конечно, мы могли отказаться…
– Вы не хотели бы продолжить игру у нас на Вилле у … ? – Спросил пожилой мужчина. Он назвал чье-то имя, но я не расслышал.
Нет – звучит голос откуда-то из пустоты моего сознания:
– Да, – Спокойно отвечаю я, будто можно было ожидать чего-то другого?

Вопрос в том, что выберет человек?
Гнить всю жизнь, не зная где взять деньги на новый телевизор, изо дня в день ходить на работу – о которой не было и мысли в детстве. Жениться или встречаться с девушкой, которую любит и то, только иногда твой член, ведь ты мечтал о другом… просиживать, пропивать отведенные дни? Жаловаться, просить и умолять богов, что бы они ниспослали счастья? Мечтать и надеяться на новую жизнь? Которая никогда и ни за что не постучится с утра в твою дверь!
Или…
Возможно, рискнуть? Гнуть свою линию, строить свой путь – пусть впереди и маячит смерть.

Трех дней нервов, трех дней постоянного стресса хватило, что бы я с ехидной улыбкой и полной уверенностью в своих силах вошел внутрь той самой виллы. Мы играли впятером. Ставки удваивались, утраивали. Я продолжал давить, нещадно давить. Удача обошла наш стол и встала с лева. Позади с правого плеча расположилась смерть. Наступил вечер. Наступила ночь. Я встал. Все. Улыбка стерлась с моего лица. На Столе в моем углу лежало двести семьдесят тысяч евро, около ста было у Женьки. Пожав раскисшие руки, кинув пару фраз на прощание, мы вышли из Виллы. Впервые в жизни у меня дрожали коленки. Ни от количества денег. Ни от страха – за что-то нарастающее. Нас трясло – трясло от удачи, ее было слишком много в один отведенный промежуток времени.

Ночь бьет тишиной. Как мог знать я тогда, почему нас не искали? Почему после всего, что случилось в горах Монако, нам на след ни села полиция и не искал Интерпол? Ответ я узнал лишь много лет спустя. Это были люди, не попавшие во французский легион. Люди, у которых не было будущего, люди которым было некуда идти – их вербовали на виллах для охраны, грязных дел. Людей, не имеющих гражданства, таких же искателей счастья, как и мы с Женькой.

Ну, вот мы уже подходим к вокзалу… за нами идут – четверо. Высокие бритые наголо ребята. Да, за нами идут четверо, где-то в метрах двадцати. Мысли мечутся, что делать? Мы проходим к ящикам, достаем сумку, роемся, кладет вниз деньги. На станции никого, поездов больше нет. Слышу чей-то голос – Женькин, может быть мой? – «Бежим». Я кидаю сумку на плечо, ощущение, что справа в ухо что-то дышит. Бежим, бежим несколько сот метров наверх. Горы камни, сзади что-то кричат, кажется, слышны русские фразы. Проходит минут пять, мы где-то во Франции, высоко, отдышка. Вдруг щелчок и два выстрела, один за другим – не такие как в кино – они тяжелые, глухие – страшные. Мы перепрыгиваем через какой-то камень, ложимся, достаем винтовки, мне почти ничего не видно, я существую один. Он где-то рядом, но его не видно. Может быть на счет три, а возможно просто так, привстав и нажав на курок, засверкали пули – куда-то вниз по склону. Несколько ударов о камень, кажется плотный мясистый звук. И снова бег, жадный ищущий выхода вздох, выдох и мы бежим дальше. Выстрелы – но, кажется, мы оторвались. Кладбище, несколько крестов, дорога еще выше. Деревянный дремлющий в ночи туалет. Выстрел еще и еще, серия выстрелов из винтовки. Какие-то крики. Мы зачем-то лезем внутрь, снова выстрелы в дерево. Вылезаем через окно. Хлопок, туалет охватывает огонь. Мы бежим по лесу, снова стрельба, я точно знаю их уже не четверо, не трое, и даже не двое, а в туалете – горят пламенем больше трехсот тысяч евро… или может? – это играет фантазия.

Глава XV: Ночь в Париже.


05 Nov

«- Что вы здесь делаете? Побойтесь бога!
– Когда бог объявится, мы уже уйдем!»

Париж. Май 2002 год.

– Что ты хочешь услышать?
– В чем смысл жизни?
– Вы все умрете! Подумай.
– Ни в чем…- С глухой яростью прошептал я.
– Тебе дана жизнь, ты властитель своей судьбы, забудь все, что ты знаешь, все, что ты видишь, все, что тебе говорят. Тебе дано Тело, Разум, Воля. Решай! Ты можешь убить себя, можешь попробовать жить вечно, тебе выбирать свой путь.
– Твоя истина, твой смысл… – Последние слова еще долго раздавались тихим эхом в горах. Он смотрел на меня своими голубыми глазами и улыбался. Затем он пожал мне руку, и сказав:
– Даже смерть не остановит нас. – Исчез.
Снег становился все жестче, тропинки уже не было видно, все замыкалось снежными скалами и лишь впереди в шаге под моими ногами, далеко внизу, метрах в ста виднелось море, Саргасово Море, прозрачное как воздух. Темно-голубая вода засасывала меня в свои объятия, я хотел прыгнуть туда и оказаться во власти морской пучины, но страх оставлял меня на скале, в чьих владениях бушевала вьюга. Мне было так холодно, я был почти голый, каким-то чувством я понимал, что мне надо прыгнуть. Я посмотрел еще раз в низ. В голубом покрывале промелькнула тень, затем еще одна и снова исчезла. Акулы, я отошел на несколько метров, присел на корточки, взял в руки снег, протер им лицо и спустя несколько секунд уже летел ласточкой вниз. Не почувствовав, как я вошел в воду, я поплыл вдоль водорослей, вынырнул, набрал воздуха и снова нырнул, все было похоже на лабиринт. Проплыв несколько метров я задумался о том, чтобы вернуться назад, нигде не было видно света, я поплыл еще сильнее вперед, казалось, становилось еще темнее, и я понял, что мне уже не выбраться, воздуха едва хватало. Я начал тонуть. Рот открылся и в легкие попал кислород. Я открыл глаза. Все по-прежнему, Я был на пятом этаже. За окном стоял недостроенный дом. Кассандра спала рядом. Дождь нервно барабанил по стелам. А на душе появилось какое-то ощущение пустоты. Я встал и направился в туалет, помочившись, мне немного полегчало и я попытался собрать в единую все события сна.
Твоя истина, твой смысл,- Подумал я.- А то я этого сам не знаю.
Кассандра потянулась, порыскала под одеялом правой рукой и, нащупав мой стоящий член, так же быстро бросила его, как и нашла.
– Ты почему,- Протянула она и, сделав длинный зевок, продолжила. – Не спишь?
– Похуизм это религия,- Ответил я, сам не понимая, что несу.
– Религия, в которую не крестят, религия у которой нет библии и проповедников.
Я странно посмотрел на нее и ни как не мог понять, с чего такие слова и с чего я сам несу такую чушь.
– Ей не нужны проповедники, она приходит в душу человека на определенном отрезке его жизни, оставаясь с ним до конца,- Продолжил я.
– А то, что человек может снова уйти в рутину обыденной жизни,- Начала дискутировать Кэс. – И вернуться на прежние позиции! Ты об этом не подумал?
А чего спорить,- Подумал я. – Зачем доказывать? И вообще о чем идет речь?
Я пододвинул под себя Кэс и, раздвинув ей медленно ноги, так же аккуратно вошел в нее.
– Ты мне когда-нибудь изменяла?- Спросил я, лаская ее тело.
– Нет,- Ответила она мяукая.
Я протянул руки, под подушку и, нащупав, холодный метал, достал Берету.
– Врешь,- Произнес я и, засунув дуло себе в рот, размазал часть затылка о белую стену.
Выйдя из своего тела и перейдя в состояние духовной бестелесности, я стал наблюдать за ее поведением. Она начала куда-то звонить, рыдая и рассказывая, что произошло. Я верил ей и покончил с собой лишь для того, что бы посмотреть на ее поведение после своей смерти.
И тут, тут я проснулся опять. Сбоку на соседнем кресле улыбался пожилой француз.
В иллюминаторе блестела посадочная полоса.
– Это Париж?- Спросил я по-английски.
– Да,- Он улыбнулся.
На улице была ночь. Здание аэропорта представляло из себя куполообразное сооружение, в котором без труда можно было запутаться.
Я спустился в низ. Народ давился и шумел, Кто-то ругался, кто-то вес тележки. Все суетились. Самолеты вылетали, не дожидаясь пассажиров. Все были опаздывающими.
Я достал телефон и набрал Женькин номер. Он был уже здесь. Мы пошли друг к другу на встречу. Несколько минут спустя в толпе я увидел его улыбающееся лицо.
– Ну… А… – Он развел руками, не то от желания обнять меня, не то от радости, бушующей в его сердце. – Здорово.
– Ну, здорово,- Мы пожали друг другу руки.
– Надо купить пушки. Следуй за мной,- Сказал он, так будто действительно знал, где их можно достать. Пройдя сквозь толпу народа, мы очутились на авто стоянке, все такси, как и в Германии, были национальной продукцией. Женя подошел к группе таксистов. И у черного парня с проколотой губой, внешним видом напоминающего педика, спросил:
– Вы не могли бы нас отвезти в город?
– Без проблем,- Ответил он и направился расхлябанной походкой к машине.
Мы сели в Рено коричневого цвета, я посмотрел на Женю. В его глазах горел огонь и безумие.
– Мы впишем себя в историю, произнес он.
Настоящий русский Патрик Бэйтман,- Подумал я. – Обеспеченные родители. Обеспеченная жизнь. В дальнейшем ждала карьера, семья, дети. Счастливая по меркам человечества жизнь. Друзья. Любовница. Мелкие проблемы.
Мы выехали за ограду аэропорта.
– Тебя бы ждала карьера,- Почему-то из всех мыслей блуждавших в моей голове, я сказал именно эту фразу – глупую и пустую. – А потом бы в лет пятьдесят, ты бы подумал не как сейчас, а действительно подумал, зачем ты жил. И тогда, одно из двух: Ты бы сошел с ума, сломался и со временем стал бы депрессивным старичком. Или подумал: «А что за бред». И никогда бы больше не задавал себе таких глупых вопросов.
– А зачем ждать? Мы все равно умрем,- Ответил он и продолжил. – Меня тошнит от людей, которые могут только смотреть фильмы, читать книги и играть в компьютерные игры, дроча и переживая за выдуманных персонажей. Вот она жизнь! Ну, где же они? Где эти герои, которыми все восхищаются? Им нравится смотреть фильмы про ограбление банков, про бесстрашных и идеальных героев. Ну, и? А не хрена, они живут дальше, бестолково проживая свою жизнь. Может, максимум в фитнесс-центр запишутся.
– Их устраивает эта жизнь!
– Никогда и никого она не устраивала, мы живем в мире трусов.
Я снова начал думать, что ничего не хочу, кроме спокойной жизни и Кассандры. Наверное, я хотел, чтобы каждый жил в своем маленьком тесном мирке, не влезая в чужие пространства. Я думал, что миру не хватает человеческих чувств. Что у людей нет стремления к прекрасному. Что нету больше рыцарей, и прекрасных дам. Да и были ли они в прошлом? Я думал, что никто не задумывается над словами: Честь и достоинство. Я думал, что не хочу никого убивать. Я думал, лишь, что ненавижу реальность, что во мне сидит глухая ненависть к происходящему.
– За что можно любить людей? Покажи мне красоту,- Спросил я. – Я не верю в бога, но по жизни больше любого священника следовал его заповедям.
– Запишись в монастырь,- Пошутил Женя.
– Неужели, это так сложно… – Я тут же переменил тему. – Понять, что церковь не несет в себе ничего? Может, ты, я и Артем – психи, но люди или не видят, или не хотят обращать внимание на действительность.
– Сам ты псих. Мы два отмороженных ублюдка, бесстрашных и отчаянных, пришедших на эту землю, исполнять волю господа бога нашего,- Он засмеялся и, посмотрев на дорожный трафик, сказал. – Хотя, я бы ему первому пулю в лоб всадил.
Я же в свою очередь заметил:
– Мы не отморожены, наше поведение всегда напоминало образцовое поведение людей высшей социальной лестницы, отличаясь хорошими манерами, вежливостью и доброжелательностью. Я не виноват, что отчетливо вижу происходящее. Это они все через каждого второго отморожены.
Такси ехало с большой скоростью. На определенных отрезках дороги весели электронные табло, сообщающие о движении на дорогах.
Я не маньяк и думаю с головой у меня все в порядке, я не хочу ни каких приключений, только спокойствия и нормальной жизни. Мне не нужно, чтобы меня окружали роботы, запрограммированные на улыбку, нет… Часто по ночам я еду домой, в одиннадцать, двенадцать, бывает в час. Я провожаю ее до дома, а затем иду к маршрутке, стоящей возле магазина «перекресток». Часто бывает, я еду один, поэтому я сажусь на переднее сиденье и чувствую, как от водителя пахнет перегаром. Слышу, как он начинает нести пьяный бред, жаловаться на свою работу, в общем, он о чем-то спрашивает или рассказывает. Мы начинаем ехать и я понимаю, что в данный момент у нас есть шанс разбиться в автокатастрофе, но ничего не происходит. И я не прошу его остановить машину, когда вижу, как он сонно прикрывает глаза, нет… Каждый вечер проводив ее до дома, мы выезжаем на ярославское шоссе и по пути к ВДНХ я вижу несметное количество проституток, молодых девушек, они мелькают перед глазами, но я успеваю поймать себя на мысли, что в другой жизни это могла бы быть твоя жена, моя девушка. И я не понимаю, почему… мы останавливаемся у метро, я спускаюсь вниз, пять остановок до тургеневской, переход и четыре до Кропоткинской. На улице ночь. Через одного все пьяные, где-то слышится звук разбитой бутылки, кто-то бубнит себе что-то под нос, кто-то кидает злые взгляды – у него не удачная жизнь и он всем своим нутром тянется поделится этой злобой с другими. Как часто по делам, за книгами, в детский мир, за кассетами, встреча или просто случайно, болтаясь в центре с Артемом, я оказываюсь у метро лубянка. Там где находится главное управление милиции. У самого метрополитена бродят зомби, они бросают на ветер чуть слышные слова, их там море, и каждый знает – здесь дилеры, здесь можно купить наркоту. В день слышно необъятное количество мата, ругани, в день в глаза бросаются десятки пьющих, они хотят расслабится, отдохнуть после работы, после учебы, Милиционеры, строители, работники разных учреждений. Им сложно купить жене цветы, ребенку игрушку, взять на прокат новую видеокассету, и посмотреть в семейном очаге видак. Нет, они будут лучше прожигать свою жизнь в бутылке. – Я отвлекся от мыслей, за окном мелькали огни Парижа. – В том городе, который я так люблю, также как и в любом другом городе мира, дома которого сейчас выглядывают из твоего окна так много…
– Сегодня большой трафик,- Произнес таксист. – Начинается лето.
– Где можно найти пару проституток?- Спросил Женя.
Я с силой выдохнул воздух, не как, не ожидая такого вопроса. Негр задумался. Безусловно, он в курсе. В Москве каждый пятиклассник знает, где можно найти девушек легкого поведения. Он чуть потянул и зашел с другой стороны.
– Что поразвлечься приехали?
– Да,- Женя расплылся в улыбке и продолжил давить. – Может, там и травку можно купить?
До меня постепенно начинало доходить. Проститутки, наркотики, оружие – все подчас крутиться в одном месте.
– Ты мне нравишься,- Произнес таксист.
– Ну, тук как?- Спросил Женя, достал из кармана сотню долларов и, показав их в зеркало заднего вида, положил у ручного тормоза.
– Подожди,- Чернокожий позвонил кому-то и начал как пропеллер, что-то мести на французском.
Его разговор занял минуты две. Договорив, он показал большой палец и, кивая головой, сказал:
– Все отлично.
Тридцать минут спустя мы достигли цели.
– Если нас сейчас завалят… – Женя хотел еще, что-то сказать, но я его перебил:
– У меня в сумке сорок тысяч евро.
– Я бы тебя сам завалил,- Засмеялся Женька.
Мы вышли из машины. Район напоминал, квартальчик с китайской кухней из фильма «Поцелуй дракона». Замучено и отчужденно на нас поглядывали проститутки. Обведя их быстрым взглядом, я отметил, что качество девочек довольно скверное. К нам подошли двое: Белый, я бы даже сказал прилично одетый парень, лет тридцати и араб, отпугивающей внешности, с несколькими ножевыми шрамами на лице.
– Хотите девочек?- Спросил он.
– Не совсем,- Ответил Женя.
Двое переглянулись. Неподалеку стояли проститутки всех мастей. Три толстухи, о чем-то дружно хохотали в темной стороне переулка. Вдоль закрытых магазинов стояло, еще куча разнокалиберных орудий. Чуть поодаль, вероятно, под сильным наркотическим воздействием валялась худющая девка. Ее ноги изредка дергались, а лицо изображало подобие страданий.
– Что это значит?- Спросил араб.
– Это значит,- Сказал Женя, делая паузу. – Что мы интересуемся оружием.
Они снова переглянулись. Затем полетели непонятные фразы, на незнакомом языке. По всей видимости араб что-то выговаривал негру, не стесняясь в выражениях. Он сильно жестикулировал и негодовал, изредка поглядывая на европейца, в поисках союзника.
– Какое оружие?- Вмешался в разговор, до сих пор молчавший француз.
– Пистолеты, автоматы,- Ответил Женя. – Может ножи.
– У вас есть деньги?
Я нагнулся к сумке, и чуть покопавшись, достал оттуда пачку двухсот евровых купюр.
– У нас достаточно денег,- Сказал я, представляя, как с размаху бью араба в лицо, если сейчас, что-то пойдет не так.
– Следуйте за мной,- Сказал европеец.
Поднявшись по лестнице, мы очутились в ярко освещенном зале. На диване, стоящем в углу, сосались две голые негритянки, нежно поглаживая, друг другу клитор. При виде нас, девушка лежащая с верху приподнялась, ожидая приказаний, выставив на вид огромные силиконовые груди, пятого или шестого размера, идеально сидящих на ее юном теле, но, услышав, плавный голос европейца, она тут же принялась дальше не обращая внимание на нас, целовать подругу.
Последовав сигналу француза, мы прошли дальше, вслед за ним. Вторая комната была не так ярко освещена, как первая, в ней просто-напросто, отсутствовали окна. Она была еще больше первой. С лева на столе, согнув ноги в коленях, сидела девчонка лет шестнадцати, чертовски красивая, с голубыми грустными глазами. Увидев меня, ее бордовые губы сжались в воздушном поцелуе, иронично и издевательски говоря: «На смотри! Плати и можешь трахать!». Секунду, помедлив, я перевел взгляд дальше, но затем снова вернул, что бы убедиться в своей догадке. Ее глаза! Отчаянье и покорность – она покончит с собой.
В центре комнаты стоял стол. По бокам с лева и справа на кожаных креслах сидели господа лет пятидесяти, пятидесяти пяти. Они не обращали внимания на пришедших, задумчиво и опустошено, как одно целое, зачарованно смотрели на кружившийся с верху вентилятор.
Позади, справа у деревянных ящиков, лежали еще две проститутки – личное пользование хозяев. Блондинка, с остервеневшим видом курила сигарету, нагло и вызывающе, переводя взгляд с меня на Женю. Брюнетка, похожая на русскую, невзначай посмотрела на нас и углубилась в свои мысли.
– Ахмед, принеси все, что у нас есть,- Француз говорил на английском, протягивая флаг доверия.
Араб с негром удалились в смежную с этой комнату.
Женя, чуть разинув рот, бесшабашно разглядывал блондинку.
– Как тебе?- Спросил Женька, тыкая пальцем в ее сторону.
– Конченая сука,- Ответил я.
– Я бы ее отпялил,- Сказал он.
– Не в этой жизни,- Произнес я, расставляя все на свои места.
Минут через десять темнокожие вернулись с полными тюками. На лице араба, вертелась не доверчивая мина. Он злился на нас и на своих компаньонов. Они аккуратно высыпали содержимое на стол. Женька перевел взгляд с блонде на пушки и, улыбнувшись, сказал, обращаясь ко мне:
– Может, перебьем их.
Я улыбнулся
Не убили бы нас,- Подумал я .
– Выбираем пушки и уходим,- Отрезал я, еще продолжая как-то болезненно думать над его идеей.
Тщательно, под пристальным взглядом всех присутствующих, не обремененных наркотиками, мы стали рассматривать приглянувшееся нам оружие.
– Как?- Француз улыбался, хлопая нас по плечу.
– Что будем брать?- Спросил Женя, поворачиваясь ко мне.
– Две штурмовые винтовки, несколько коробок патрон – Ответил я, указывая на стол, где они лежали. – И два пистолета… Любых.
Женя указал на оружие.
Я расплатился, было около двух-трех ночи. Мы бережно рассовали оружие по сумкам, попрощались со всеми как старинные друзья и Француз, в качестве последней услуги, довез нас до железной дороги.
– Удачи, Он пожал нам руки.
«Интересный тип,- Подумал я. – Может лет десять назад, он бы с удовольствием составил нам компанию. Светлые волосы, умный, проницательный взгляд, «здравый» рассудок и что-то до боли знакомое говорило в нем: «Я многое повидал». Жизнь, сама завела его туда, куда он, скорее всего в лет восемнадцать и не думал попасть.
Два билета в Ниццу второго класса и скоростной поезд уносил нас на Французские Ривьеры. Женя пытался заснуть, а я как зачарованный мотал туда обратно песню «Горящая стрела» группы «Ария».

Глава XIV: Ревность.


05 Nov

«Ревность – это искусство причинять себе ещё
больше зла, чем другим.»

Нюрнберг. Мюнхен. Лимасол. Апрель 2002 год.

В довершение всем душевным мукам, которые раздирали на части мою молодую душу, не задолго до моей иммиграции в Германию, она уехала с друзьями на дачу. Три девушки, три парня. Ну, собственно, что я должен был думать и что я мог чувствовать? Она сказала мне заранее, таким обычным тоном, будто у меня это и не вызовет никаких возражений. На все же мои последовавшие доводы, наезды и упреки. Я получил закономерный ответ: «Мне надоела твоя ревность, они просто друзья». Три дня неизвестно с кем, неизвестно где и мои мысли перекрыло по полной программе. В мою голову лезли измены, подозрения, но что самое страшное, что мучило меня больше всего и лишило вконец внутреннего покоя, это если там что-то будет, то я этого никогда не узнаю. Ведь она может не сказать, мы будем продолжать встречаться, а с ней кто-то спал… эти мысли были невыносимы. В этот период я был готов ломать и крушить. Я был зол, гневен, мнителен, вспыльчив, каждую секунду я представлял что она с кем-то обнимается, целуется, занимается сексом, трогает за руки, улыбается, кокетничает, нет, я не представлял картинки этих сцен, как на нее залезает другой парень или как она прильнула к кому-то нагим телом. Нет, я представлял только мысль, ни чего больше и это сводило меня с ума. Когда она рядом, я доверял ей, она богиня, чистота, вера, истина, но когда ее нет, я погибал и пошло все к черту я не доверял никому. Да ты должен что-то понять, ведь скоро отъезд, ведь она должна щадить твои чувства. Но она приедет, я буду докапываться, искать любую мелочь. Она скажет, что ничего не было и быть не могло. Обидится, сделает вид, будто я параноик. И я начну думать, что я и есть параноик, что я виноват, что не могу доверять… ей – Ангелу. Меня мучила бессонница. Не хотелось читать. Прошло желание есть, и часы как назло медленно тонули в болоте детской ревности. Время удваивалось, утраивалось, и так гибли минуты. Злость и бурлящее негодование, обида и не понимание резали мою душу. Хотелось рыдать, плакать, вопрошать небеса: за что? Но за окном холод. На телефон она не отвечала, а когда ответила, оказалось что тот, мистическим образом пропал под диваном и лежал там, в течение двух дней. Все мои чувства и главное ревность, голова, мысли, душа ей не верили. «Она лжет». Просто не хотела говорить – и это в лучшем случае. Но потом, когда она приехала, все сжалось и погасло. Она не могла так поступить со мной. Ничего что каждый день, в этом прогнившем мире все вокруг изменяют, только это я и со мной такого быть не могло. Но, отчаянно борясь с внутренними чувствами, я все же знал, что я один и ни кому не могу доверять. Просто я любил ее, и это ломало защиту.

I

Willkommen in Deutschland.
Добро пожаловать в страну, где голубые не стесняясь ходят за ручку. Добро пожаловать в страну «демократии». Добро пожаловать в страну пива и леберкезе. Добро пожаловать в страну, где живет пять процентов турков, и возможно вы никогда не увидите ни одного из них в книжном магазине. Добро пожаловать в страну футбола, где тренер национальной сборной, для многих важнее, Бунде-с канцлера.
Спроси у любого обыденного немца, первые три слова, ассоциирующиеся с Россией.
Водка. Красивые женщины. Снег. Снег же всегда ассоциируется с медведями.
Спроси у любого такого же русского, проживающего в Германии, что у него ассоциируется с Бунде-с Республикой.
Социал. Пидоры и Пиво. Пиво же всегда ассоциируется с Октоберфестом.
Если ты ждешь вызова. Если у тебя есть сомнения. Выбрось их из головы, тебе здесь понравится, два года райской жизни, может быть больше. Своя квартира, свои деньги и куча свободного времени для деградации.
В то утро я сел в самолет и улетел. Слез, печали расставания, грусти – ничего не было. Я знал, что вернусь.
В Мюнхене нас ждали друзья отца. Шло восьмое Апреля, и на улице было около двадцати градусов тепла. Первые месяцы жизни в Германии начинаются с переездов, беготни по инстанциям и нервотрепки.
Грузовой автобус, увозил нас в «Грюндик» – рассылочный лагерь для всех иммигрантов. Три дня в концлагере не забывает никто. Грязные стены, чем-то напоминающие Арбатские коммуналки, посередине стол, умывальник и по две двухэтажные кровати на комнату. 9 Мая 1945 года передает радио Москва – мы победили! 9-го Апреля 2002 года, точное время шесть часов утра. По лагерю раздается сирена – «Achtung, Achtung», точь-в-точь, как в советских фильмах про войну. Отец подлетел с кровати и чуть не упал со второго эшелона вниз. К тому времени я уже не спал, меня разбудила СМС Кассандры: «Мне плохо без тебя, я боюсь». День принес нам еще большие сюрпризы. Нам выдали талончики на еду, а отца вызвали на допрос, не является ли он бывшим шпионом. Как удалось выяснить, шпионом он не являлся, и нам выдали разрешение на въезд в Мюнхен.
Нас поселили на улице Канта, великого немецкого философа, расположив в кучку по соседству Шопенгауэра с Ницше. К моему сожалению меня оставили с родителями. В связи с чем каждую свободную минуту, я слушал, что они думают обо мне и о моем паршивом будущем с моей возлюбленной.
Каждое утро мы таскались по каким-нибудь инстанциям:
Центральный Sozialreferat просто кишел беженцами из России. В одной из дверок спустя три часа очереди нам выдали несколько бумажек на заполнение. По-немецки кроме «danke» и «Bitte», мы не понимали больше ни слова. К счастью, впрочем, как же без них, там сидело два переводчика. Грузин русской национальности и женщина лет сорока, вся намалеванная, с расстегнутыми пуговицами поверх блузки. Правда, при детальном изучении, я заметил, что блузки там не было, а свисали уже немного постаревшие женские груди. Подписав и заполнив бумаги, в кассе на первом этаже нам выдали деньги.
Arbeitsamt или биржа труда, ни каких переводчиков, ни кого кто бы мог помочь. Разъясняться приходилось на пальцах. В информации, словами: «Beruf, bitte, Informatik» нам удалось получить бумажку с цифрой комнаты. Мы поднялись наверх и как отбившееся стадо баранов ввалились в комнату. При этом, правда, дико извиняясь и делая страдальческие лица. Ведь мы же беженцы – самый последний оплот человеческой лестницы. По красноречивому жесту бераторши, мы так же шумно вышли. Несколько минут спустя, женщина попросившая подождать, лающим тоном, предложила нам зайти. В комнате она начала о чем-то спрашивать. Я невинно улыбнулся и протянул документы из социала. Родители чуть в сторонке указывали на меня, пытаясь, что-то объяснить на непонятном мне языке. Женщина с негодующим видом посмотрела на моих родителей, тяжело вздохнула, так что бы мы поняли, как ей надоели эти иммигранты, сунула мне какие-то документы и, выдавив из себя улыбку – попрощалась.
Kreisverwaltungsreferat. И вот три недели непониманий, хождений в слепую и подписаний разных документов, сменились долгожданным событием. Мне проставили штамп – шенгенскую визу и я мог без стеснения выдворяться за пределы Германии.

II

Прошло несколько дней. Я один. Отель Hawaii Grand. На улице май и 27 градусов тепла. От номера веет неприедаемым однообразием. Ничего нового. Пять звезд, а это значит: Двух спальная кровать, телевизор, мини бар, красивая белая ванная, сейф размером клетки для хомяка, радио, кондиционер с дистанционным управлением. Все чисто, уютно, опрятно, приятно.
Четыре дня до ее приезда тянулись медленно. Она прилетала в понедельник, а самолеты из Германии летали по четвергам и пятницам. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как прилететь раньше. Я старался подольше спать, чтобы побыстрей начался день. Днем я обедал в таверне у открытого бассейна. Шашлык из говядины, посыпанный луком, порция картофеля фри, гигантская пита и свежо выжитый апельсиновый сок. Затем я несколько часов загорал. Шел в номер, принимал душ. Выйдя из ванны, я оставался в номере. Вечер и частицу ночи я смотрел телевизор, поедая содержимое мини бара.
За два года, что мы были вместе – Это был второй раз, когда я не видел ее около месяца. Что же будет дальше,- Думал я. – Я снова улечу в Германию. Она в Россию. Месяцами мы не будем вместе. Панический страх окутывал мою душу. Мысли о разлуке убивали меня. Мысли о том, что какой-то период жизни кончился и начался новый период, неутомимо тащили меня в бездну.

III

– Hello,- Я поздоровался, с женщиной стоящей за стойкой в Фитнесс Центре.
– Здравствуйте, вы говорите по-русски?- С диким акцентом спросила она.
Наверное, Армянинка или Грузинка,- Подумал я. – Может Гречанка.
– Да,- Ответил я, рассматривая ассортимент тренажеров.
– Как вам? Нравится? – Расползаясь в улыбке, спросила она.
– Да.
Нет, наверное, грузинка.
– Хотели позаниматься?
– Да,- Я улыбнулся.
– Вот, пожалуйста, возьмите это,- Произнесла она, указывая на разложенные полотенца.
– Спасибо,- Сказал я и развернулся, что бы уйти.
– Если нужны советы, я помогу,- При этих словах она оскалилась.
Ты себя давно в зеркало видела,- Пронеслось у меня.
– Спасибо,- Произнес я все также сияя вежливостью.
У меня не было настроения заниматься. Два часа. Мучительных два часа до ее приезда. Чем ближе подвигалось время, тем становилось тяжелее. Я сделал несколько подходов на жим лежа. Поиграл сам с собою в лесенку на брусьях и не найдя подходящего тренажера для пресса, взял мат для шейпинга. Согнул ноги в коленях, закинул руки за спину и начал упражняться.
– Вы не правильно делаете,- Подскочила толстуха- тренер.
На те ба,- Подумал я – Ты чего оху…а?
– Мне так не кажется,- Я продолжил, не обращая внимания на нее тренировать мышцы пресса.
– Ну, я то лучше знаю,- Я остановился и посмотрел на нее. Лицо морской свинки выражало полную уверенность, глаза собрались в кучку, и она действительно считала, что лучше меня знает. Я представил, какие куски жира весят на ее животе, как вся ее задница покрыта разводами от ожирения. Мне хотелось спросить, сколько ей лет.
Двадцать три,- Думал я. – Максимум двадцать пять.
– Вы спортом занимаетесь?- Не выдержал я, оставаясь при этом все таким же вежливым. Хоть бы что, а она даже не покраснела.
– Да,- Ответила она. – У вас слишком большая нагрузка на спину.
Тогда почему ж ты такая жирная? Если спортом занимаешься.
– Да, да, я знаю,- Ответил я, понимая, что с таким человеком спорить бесполезно и добавил. – Нас на кикбоксинге так учат.
– Вы занимаетесь кикбоксингом? – Она задумалась. Ее голова напряглась, лоб сморщился. Брови сжались.
– Да, занимаюсь,- Я нагло соврал.
– Тогда смотрите сами,- Произнесла она.
– Хорошо, спасибо.
Время кончилось или нет стоп.
Оно только начиналось.
Я принял душ. Посидел у окна в ожидании автобуса. Несколько минут спустя он подъехал. Я накинул черную рубашку, и не спеша, пошел в низ.
– Привет.
Я ощущал себя чужим, чужим для нее. Страх, глупый страх, что за месяц она переменила свои чувства ко мне – наростал. Внутри все дрожало. Того и гляди скажет: «Ты так изменился; Что с тобой стало? Я не знаю, как тебе сказать».
– Я люблю тебя,- И, не смотря на Регистратуру и людей стоящих в очереди, она начала жадно целовать меня.- Я так скучала, мне было очень плохо без тебя.
Смелость тут же вернулась ко мне. Какой же я дурак, почему я всегда сомневаюсь?
Кассандра показала билеты и, так как я уже заблаговременно объяснял, что ожидаю приезда своей девушки, нас быстро отпустили.
Мы вошли в номер.
– Я о многом думала,- Сказала она.

Я слышал крики, крики женщин, детей. Глухой топот копыт. Лязг шпор и звонкий звук метала. Я заметил краем глаза, как Анри упал с лошади. Кому-то из крестьян, я не успел заметить кому, снесли руку с основания плеча.
– Палач,- Прокричал Жан.
Я развернул лошадь. Их трое, он был прижат к дереву. На ветру развивались лилии. Я взял одной рукой поводья. Вторая рука сняла со спины топор. Я чувствовал, как лошадь наступила, на что-то мягкое. Это тело пяти летнего ребенка Бугуа.
«Убивайте всех!- Бог разберет, кто свои, кто чужие,- Носилось у меня в голове. – Будьте вы прокляты».
Я поднял топор и налету снес верхнюю часть головы. Кто-то кричал:
– Северяне.
Безье полыхал огнем. Анри лежал в луже грязи смешанной с собственной кровью. Я спрыгнул с лошади. Жан был ранен в ногу. Стрела торчала из нижней части бедра.
– Уходим,- Я услышал свой голос.
Меч прошел в нескольких сантиметрах от моего живота. Я с силой обрушил топор на противника. Лезвие, мягко наслаждаясь каждой секундой, разрезало основание ключицы до начала шейных позвонков.
– Северяне, сев…
Я видел как отца Бугуа, не успевшего узнать о смерти сына, несколько мечей, как чучело, пронзили внутренности живота. Нас двое. Жан ранен. Лучник отступил. Но слишком поздно. Жан и я, справа и слева рассекли его тело жестокими ударами.
– Уходим, – Я снова слышал свой голос и, видя, взгляд Жана, сказал. – Их не спасти.
Мы оба бросились к лошадям. Огонь. Кровь. Жуткая грязь. Я знал, что всех кто останется жив – сожгут.
«Убивайте всех! Бог разберет, кто свои, кто чужие,- Как звук колокольни, гудел в моей голове».
Звон копыт по мостовой и мы вылетели галопом на дорогу ведущую из Безье. Погони нет. Перед глазами мелькали трупы детей, обожженные, изуродованные тела. Я ощущал запах гари, горящей кожи и человеческой крови…

Я внимательно посмотрел на нее. Как она прекрасна. Хищные, тигровые глаза. Она была так мила, на ней нет косметики. Мне не нравилось когда она красится. Она улыбнулась. Она так нежна. Пусть пройдут тысячелетия. Пусть я буду на краю земли. Я всегда буду с ней. Часть ее живет во мне. Я блуждаю, вечно, как проклятый всадник, блуждаю во тьме. Но я никогда, никогда не забуду, ни дня проведенного с ней.
– Я люблю тебя, и я приеду, как только узнаю все с учебой.
– Может, не пойдем сегодня никуда?- Предложил я. – Побудем вдвоем. Одни. Если хочешь, закажем что-нибудь в номер.
– Нет,- Возразила она. – Пошли к морю. – И добавила. – Давай вставать в шесть, приходить только днем, на пару часиков. – При этом она пошевелила бровью, намекая на род занятий. – И ложится в два часа.- Докончила она.
– Зачем вставать в такую рань?- Спросил я, надевая плавки.
– О, пожалуй, попозже пойдем на пляж,- Засмеялась она.

IV

Первый день мы решили отметить в ресторане. А это значит дорогая, но дерьмовая еда с шикарным сервисом.
– Вот это,- Кэс не могла выговорить, как называется блюдо.
Официант что-то сказал – видимо название блюда. Кассандра улыбнулась.
– Бифштекс, без подливки,- Попросил я.
Официант озадачено посмотрел.
– Это блюдо с подливкой,- Сказал он с напущенным видом.
Чего ты пыжишься мудак,- Думал я. – Тебе не все равно, что и как я заказываю.
– Мне без подливки,- Я повторил еще раз и широко улыбнулся.
– С кровью или без?- Его темное лицо побагровело от негодования.
– Без крови, большое спасибо,- Произнес я.
Официант недовольно ушел.
– Я привезла свадебное платье,- Сказала Кассандра.
– Вечером покажешь… Ты ничего не забыла?
– В смысле?- Спросила она.
– Документы, все взяла?
– Да,- И чуть подождав.- Только русский паспорт не стала брать.
Тихий, нежно-ужасающий холод, прошел откуда-то снизу до затылка. Я развел руками и улыбнулся
– Почему ты его не взяла?
– А он, что нужен?- С искренностью и недоумением, вопросом на вопрос парировала она.
– Я тебе говорил по телефону и не раз,- Я старался сдерживать себя, но я был в шоке. Это не могло быть ошибкой. – Он нужен, что бы знать, что мы не хотим стать двоеженцами.
– Может получиться без него?- С горечью во взгляде спросила она.
– Может,- Ответил я, ощущая безмерную потерянность и пустоту всего живого.
Вечером мы поссорились. Свадебное платье, напоминало одежду стриптизеров – белое, облегающее и полностью прозрачное. Было забраковано мной, еще до свадебного дня, который мог состояться лишь с улыбкой господа.
– Я старалась, искала платье,- Заплакала она.
Лучше бы ты паспорт взяла,- Думал я.
– Неужели ты не видишь, что оно прозрачное?- Спросил я, сохраняя спокойствие.
– Сейчас вижу,- Сквозь слезы ответила она.
Чем же ты тогда думала?- Гадал я. – Ты просто ни чего не хочешь. Признайся. Ты не любишь меня, и паспорт забыт не случайно.
– Ты специально забыла паспорт?- Спросил я, садясь на тумбочку.
– Нет,- Она рыдала,- Не специально, я не думала, что он нужен.
Я не хотел говорить, что не раз напоминал ей об этом.
– Кэс, ты не хочешь выходить за меня? Скажи честно.- Просил я, и не смотря на всю серьезность нашего разговора и ситуации, я не мог сдержаться, что бы не посмотреть тысячный раз на отображение своего пресса в зеркале. – Мне надоело. Мне все жутко надоело.
– Я тебе надоела,- Она начала реветь еще сильнее.
Боже? За что? За что лишил людей разума?- Носилось у меня в голове. Ты же умна. Ты же чертовски умна. Неужели не видно, что ты для меня значишь? Или все это маскарад? Театр? Игра человеческих жестов и слов?
– Я люблю тебя,- Сказал я. – Но я не могу так, я два года делаю все, что ты хочешь. Вспомни хоть раз, что бы я не захотел встретиться? Вспомни, что бы я хоть раз не проводил тебя? Я не вижу никого. Я за два года не поднял глаза ни на одну девушку. Ты сама знаешь, что ты со мной как за стеной. Я делал все, что бы мы были вместе. Я люблю тебя, безумно люблю. Все, что я хочу знать! Это любишь ли ты меня?
– Да, я люблю тебя,- Сказала она.- Я вся отдана тебе.
Я посмотрел на ее заплаканное лицо и ощутил себя чудовищем. Это было не выносимо. По всем законам логики я был прав. Но, смотря на нее, я понимал, она не может быть не права. Ангел, чудесный ангел, давший мне познать, что значит любовь. Так рано ворвавшийся в мою жизнь, как чудовищный торнадо, разнося и уничтожая все порядки жизни. Красивая и безмятежная, она смотрела мне в глаза, оставляя на веки след своей любви.

V

В конце пляжа, относящегося к отелю Hawaii Grand, далеко в море уходил широкий пирс, с некоторыми надбавками и воображением легко переходящий в пристань для небольших яхт. На улице было темно, звезды сияли на ярко синем покрывале. Луна постепенно просыпалась и всходила над горизонтом, освещая средиземное море. Мы сидели на лавочке посередине пирса. Я нежно обнял ее, думая о том, как мы познакомились.
– Мы познакомились у воды,- Прошептал я, не то ей, не то ветру.
– У пруда.
Волны с силой хлестали возвышавшиеся над морем сооружение. Самолеты, вечные кочевники, согревали своим присутствием, усеянные по небу звезду.
– Чего ты хочешь от жизни?- Спросил я. – В чем смысл? Зачем ты живешь?
– Я хочу сделать что-то полезное для этой планеты,- Ответила она, прижимаясь к моему плечу.
Мы все умрем,- Думал я. – И когда-нибудь ничего не будет иметь значения. Лишь гниль, омывающая наши тела.
– А я живу ради тебя,- Искренне сказал я.
– Это не считается,- Сказала она. – Что-нибудь другое?
Посмотри вокруг,- Думал я. – Где он свет? Где они человеческие и моральные каноны, которыми все прикрываются? Ради чего здесь можно жить? Вглядись в эти лица!
– Ради любви,- Ответил я. – Пусть я романтик. Пусть все тонут в грязи, умирая в пороках, но эта планета должна жить, пока хотя бы один человек любит.
До нас еле слышно доносилась музыка из соседнего отеля. Наша песня Santana – „Maria“. Где-то в море то гасли, то загорались огни на частных яхтах. Ветер усиливался.
Я хочу купить яхту,- Думал я. – Хочу купить остров. Хочу быть всегда с Кассандрой. Или я хочу сойти с ума? Хочу обезумить хотя бы на один единственный день? Хочу сорвать – эти чертовы каноны?
…Здесь бывает так холодно. Здесь бывает так одиноко. Мне иногда так хочется… Просто хочется увидеть ее лицо…
Мы встали в шесть утра, быстренько позавтракали, взяли фотоаппарат с видео камерой и отправились на улицу в ожидании джипа, который должен был отвезти нас на экскурсию.
Может быть, именно в этот день сорвалась цепь обыденности? Может быть, именно в этот день, я понял, что жизнь сама неуклонно ведет меня в эту бездну.
В Джипе помимо гидов и руководителей нашей маленькой экспедиции были ребята из России. Муж с женой и их приятель – все трое напоминали «ботанический сад», что в девяносто девяти случаев, лучше чем, что-либо другое. Мы все быстро познакомились. Хотя, кроме «Привет», они от меня больше ничего не услышали. Кэс о чем-то разговаривала с этой девчонкой. Ее звали: То ли Аня, то ли Юля, а может и Оля. Впрочем, не важно. Разговор шел на банальные при знакомствах темы. Я пару раз выдавил из себя улыбку и на что-то утвердительно кивнул. Мы долго ехали, кажется к границе с Турецкой территорией. Через часа два мы прибыли в красивое, зеленое место, расположенное высоко в горах.
Нас повели к каким-то пещерам, кругом были лужи, камни, мелкие ручейки. Передвигаться было довольно трудно, и при малейшей возможности гиды поддерживали, подавали руку, и все это делалось с улыбкой и переигранной заботой. Я чуть отстал, без особого интереса рассматривая деревья. И вдруг увидел, как этот чурка подает ей руку. Она взяла ее и перешла через лужи. Он расплылся в улыбке и чуть приобнял ее сзади – это почти не видно, но я вижу. Он сделал это под видом того, чтобы она не упала. Во мне боролись два чувства: Ревность – какого черта этот урод до нее дотрагивается и чувство здравого смысла. Но не будь я тем, кто я есть, если бы победил разум и я спустил такое своей совести. В этот момент, в то время, как я вскипаю, она протянула руку второму гиду и, переступая через камни, с довольной улыбкой смотрит на меня. Ревность накипала и как палач губила меня. Странно, но гид не протянул мне руки! Я был выше его на голову. На мне не было футболки и солнце нежно ласкало мое тело. Мне пришлось опуститься до всего «величия русской нации». Проходя мимо, я с силой задел его плечом, сбавил шаг, но не развернулся, ожидая какой-нибудь фразы вдогонку. Молчание. Я смотрел в ее глаза. Она видела, и она знала почему.
– Ты чего сдурел?- Спросила она.
– Да иди ты,- Сказал я жестоко и грубо. – Не понимая, что сам гублю себя, ее и сжигаю собой же построенные мосты.
Тупая и глухая ревность. А может ни тупая? Она моя и мне не нравилось, что кто-то до нее дотрагивается. Я прошел дальше. Нещадно прошел дальше. Я чувствовал ее взгляд на моей спине. Он был печален и грустен. Я знал – она не хотела. Но мне это уже не важно, пустая ревность и гнев, который я не мог контролировать, взяли душу в свои объятия. Что я мог с собой поделать? – Мне только исполнилось восемнадцать лет, я ее безумно любил и эту любовь я безжалостно гасил жгучим чувством ревности.

…- К оружию,- Кричит Жан. – К оружию.
Время останавливается, лишь две тени, на французских жеребцах мечутся по городу. Люди замирают. Смотрят. Они думают – Двое сумасшедших.
Темные стены, Кругом дома, сплошное дерево. В церкви звучат колокола. В небе пролетает стая жаворонок. Солнца нет. Дождя нет, но он вот, вот грянет.
Красивые лица женщин с золотыми волосами. Грязные, оборванные крестьяне. Черные, затвердевшие от работ мозоли. Дети, застывшие в ожидании. Несколько знатных сеньор, положивших руки на мечи. Киоски с провизиями. Гордые и властные осанки. Тяжелые и тучные старухи. Банкиры и евреи. – Все, все будет гореть огнем святой инквизиции.
– Северяне,- Кричит Жан.
Кажется, что-то шевелится. Кто-то приходит в себя. Я пролетаю на главную улицу. Несколько стражников направляются в мою сторону. Но, узнав под открытым забралом, мое лицо, останавливаются. Капли дождя падают мне на волосы. Я резко останавливаю коня, и он по инерции встает на дыбы.
– Армия Симона де Монфора,- Кричу я.- В нескольких километрах с севера-запада
Движение возобновляется. Один из стражников бежит внутрь замка. Второй хватает моего коня. Я спрыгиваю с лошади.
– Их много?- Спрашивает стражник, в его голосе чувствуется страх и мольба. Мольба о собственной уже начинающей покидать его жизни.
Их тысячи,- Думаю я,- Десятки тысяч. Может быть сто тысяч, двести тысяч… Огромная армия. Как будто все северное королевство Франции ополчилось на южан.
– Достаточно,- Говорю я. Зачем врать, еще несколько часов, может быть день и он все увидит своими глазами.
В Каркассонне приблизительно двадцати тысячное население. Из них больше половины женщины и дети. Католики, катары и иудеи – все будут гореть, ярким пламенем. Ведь бог разберет, кто свои, а кто чужие…

Через час нас остановили у какой-то забегаловки. Обед оплачен. Я был убит собственным настроением. Мне ничего не хотелось. Я видел, как она прошла вместе со всеми в столовую. Я достал телефон и скинул лишь одно слово «Едем». «Вы же женитесь?» – пришел ответ. «Едем» – Повторил я. Метрах в десяти от меня, нежно облегая песчаные камни, море ласкало пляж. Хотелось прыгнуть в эту голубую бездну и просто плыть. Плыть пока течение не вынесет твой труп на берег Средиземного моря. Пока акулы не сожрут твое тело. Пока море не сжалится и не поглотит еще одну пустую жизнь.
В одиннадцатом часу мы вернулись домой. Я не разговаривал. Она, тоже молча лежала в кровати.
Все надоело,- Подумал я.
Я встал и ушел. Когда дверь захлопнулась, я услышал ее стон. Будь я проклят, будь проклята эта гордость, будь проклята эта ревность. Ведь я жил для нее, и сам загонял себя в яму. Я не знал куда идти, ноги несли меня на пирс. Волны, подгоняемые ветром, хлестали по деревянным балкам. Зачем? Вот оно счастье? Там в ста метрах. К чему погони? К чему войны? К чему вся эта небылица? Зачем я гоняюсь? Если она здесь. Зачем мне нужна эта поездка? Никогда ни в один день я не буду счастлив, так как в минуту, проведенную с ней. Зачем искать истину и доказывать что-то не нужным богам? Если я никогда не любил, и не буду любить никого кроме нее на этой земле.
Я развернулся и побежал в номер. В комнате горел свет.
– Кэс,- Позвал я.
Войдя в дверь, я увидел ее тело, валяющееся на полу. По ее лицу текла кровь и пена. Нижняя часть кровати была мокрая и сильно измазана слюной. Я быстро подбежал, потрогал шею – она дышала. Я поднял ее на кровать, обтер кровь с пеной, валявшимся неподалеку полотенцем. Кинув затем его в сторону, я заметил валявшуюся на столе пачку таблеток. Она была пуста. Таблетки от сердца? От головы? Что делать? Я еще раз потрогал ее пульс. Может вызвать врача? Она открыла рот, вздохнула и, перевернувшись на бок, выплюнула воду, смешанную с пеной. Впервые в жизни я почувствовал страх, настоящий страх, пробирающий до костей, когда умирает любимый человек. Я лег и стал смотреть на нее, иногда протирая тряпкой лицо. Мысли. Звуки за окном. Горячая ванна с бритвой, медленно режущей вены. Мысли. Свет, проезжающих в горах машин. Небо – Темное и прозрачное. Звезды. Лунный свет. Двух спальная кровать. Двое любящих людей.
В ту ночь я несколько раз повторил:
– Если ты выживешь, я никуда не поеду! Будь я проклят, если я когда-нибудь это сделаю.
Настало утро. Я так и не сомкнул глаз. Вдруг она встала, чуть пошатнулась и, облокотившись на меня, пошла в туалет. Сев на толчок, она посмотрела на меня из под бровей. Ее мутные от происшествия глаза говорили: «Я люблю тебя. Но посмотри, что ты сделал».
Последнюю неделю мы были вместе. Мы не ссорились. Мы любили. Мы просто жили. Просто сидели на пирсе и мечтали. Нас, конечно же, не поженили. Но мы обменялись кольцами и поклялись перед богом, небом и перед нами, всегда принадлежать друг другу.
В жизни все меняется каждую секунду. В жизни все когда-нибудь кончается. За несколько дней до отъезда я услышал фразу:
– Я доучусь в России.
Я знал. Я знал это всегда. Но ведь ты сам знаешь, что такое надежда? Я знал, что она не бросит все ради меня. И я проклял, проклял сам себя. Нарушив обещание данное самому себе. Но чего бы мне это не стоило, я вернусь…
Тогда я думал, что уезжаю ради нее. Из-за того, что меня, довела ее нерешительность. Из-за того, что меня достали родители со своим непониманием и навязыванием своей воли. Из-за того, что я ненавидел людей, пустоту и каноны установленные сумасшедшими. Но, я уезжал, только потому, что я этого хотел. Конечно, все медленно, как море разъедает камни, сжигало мои нервы. Но я хотел что-то доказать себе. Я хотел смотреть смерти в глаза и улыбаться, я хотел стоять у обрыва скал и смеяться над пролетающими облаками.
…Здесь бывает так одиноко. Здесь бывает так холодно. Здесь время, стирает в своей памяти века. Здесь такая же пустота, как и везде. Но я бы отдал все, да, и сполна уже заплатил зато, что бы вернуть время вспять. За то, что бы хоть раз увидеть, ее улыбку. За то, что бы хоть раз увидеть ее глаза. Жизнь или смерть. Время или пустота. Ничего и никогда не сотрет, той любви…

Глава XIII: ВДНХ – Королев.


05 Nov

«Лучше быть рабом у любимой, чем свободным у нелюбимой»

Москва. Королев. 28 Марта 2002 года.

Наверное, у каждого даже самого интеллигентного человека бывали такие моменты в жизни, когда он хотел бы иметь в руках оружие и безнаказанность. Но есть закон, хоть и не совершенный, которому надо подчинятся, что бы иногда не пасть еще ниже тех, против кого направлен гнев.
Маршрутка ВДНХ – Королев набилась до отказу. По законам случайности мне досталось место у самой двери. А это значит, что все будут входить и выходить через меня. На улице светилось черно-белое солнце. У меня в руках находилась коробка ноутбука. Мне кажется, в тот день я был счастливее своим подарком, чем именинница. В машине играла песня «Она лежала на земле» группы «Русский размер». Но слова песни, так же как и мысли всех находящихся в маршрутке заглушал разговор двух молодых людей. Они не произносили слова громко, и казалось, даже не хотели, что бы на них обращали внимание. Но то, о чем они говорили, приковывало внимание всех:
– Я тебе говорю, мы сейчас туда просто войдем, – Звучал набычиный голос. Бледное, лютое лицо с чувством природного одурения излучало безмятежную простоту. Дикие покрасневшие от алкоголя или недосыпа глаза бегали, не останавливаясь ни на ком, по маршрутке.
– И че? – Спросил второй увалень. Он был не высокого роста, одет в весеннюю кожанку. Всем своим тоном и видом он пытался произвести впечатление накаченного, отмороженного бандита.
– Я те чего говорю, – Холодно продолжал второй. – Мы туда войдем и конкретно поговорим с ним.
В момент самого зарождения разговора, у меня возникло ощущение близкое к маньякальному. Мысли о Кассандре отошли на другой план. Мысль о купленном ей сегодня в магазине Белый Ветер на Лубянке ноутбуке улетучились в прошлое. И я начал отчетливо и ясно думать, о том, почему их обоих просто нельзя убить.
– Б..,- вставил бандюга.
– Если там кто будет… да мы их сейчас на хрен положим,- Его глаза по-прежнему бегали, не останавливаясь ни на ком. По-моему, они находились в такой эйфории от своей «великой» затеи, что ничего вокруг не замечали. И зайди в машину тот, к кому они ехали – они бы и его не заметили.
– Да, че ты… все будет ништяк…
Ведь по сути дела, они оба полный пассив общества. Смертью их обоих, я не только думаю, ни кому не навредил бы, но даже помог многим в будущем.
– Ты главное не суетись там, дай мне разговаривать,- У него задергались руки.
Нужно всего два выстрела, два выстрела в лоб и кто-то, кто меня не знает и никогда не увидит, получит одной проблемой в жизни меньше.
– Наша, полезли.
Маршрутка остановилась, и двое парней все в том же тумане полезли из дверей.
На следующей остановке, в купе кто-то зашел. А я почему-то вдруг ушел в виртуальный мир. Я даже поймал себя на мысли, не поиграть ли в Diablo 2 по Battle.net. Уйти от всего этого – отвлечься. Уйти от этого мира. Скрыться от реальности. Забить на кроющие меня мысли.
Когда же маршрутка подъехала к конечной остановке – я вылез. Окинул взглядом пустынную площадку из зелени и камня вокруг бензоколонки. Подтянул покрепче к себе ноутбук и согласился, с идей, что все это не настоящее. Не может быть, что люди настолько не видят, что делают и кем являются. Наверное, это какой-то дикий эксперимент, где я единственный, оставшийся обитатель землян…
Около дома я вспомнил, что не купил ей цветы. На миг возникло ощущение, что ноутбука хватит. Но я вернулся – достаточно не может быть никогда.
– Мне, пожалуйста, двадцать роз,- Сказал я продавщице в магазине «Перекресток».
– Ой, куда так много?- Спросила хохлушка с золотыми зубами.
– Девушке моей столько лет,- Вежливым голосом ответил я.
– Каких?
– Вот этих?- Я указал на самые пушистые розы, которые были.
Почти в зубах, я донес розы до дома; остановившись у ее двери, я предварительно положил коробку с ноутбуком на лестничную клетку, что бы она его не увидела.
Раздался звонок в дверь. В спальной рубашке, почти голая она мне ее открыла. Я протянул ей розы и пожелал: «Оставайся всегда такой же красивой и умной».
– Кэс пройди на кухню, у меня еще есть подарок, – Сказал я, предчувствуя триумф.
– Да покажи,- С любопытством маленького ребенка спросила она.
– Пожалуйста, зайди на кухню и умоляю, не выглядывай,- Попросил я.
– Ну, хорошо.
Я быстро пробежал в ее комнату, развернул ноутбук, подсоединил и с чувством Добросовестного крестьянина высадился на берег сарацин. Взяв Кассандру за руку, я провел ее с закрытыми глазами в комнату.
– Открывай.
Радость и страх застыл на ее лице. Я еще больше расплылся в улыбке, понимая, что такого она не ожидала.
– Зачем ты так?
– Я тебя очень, очень люблю!
– Я тоже тебя очень люблю – Вскрикнула она и бросилась мне на шею, страстно посыпая мои губы поцелуями.
… Наверное, перед смертью, в конце своего пути, если у человека есть еще шанс на размышления. Он думает, есть ли что-то дальше. Он думает, не зря ли прожил свою жизнь. Он думает, о прошедшем пути. Не знаю, как и где это будет, но мне кажется, я буду вспоминать такие часы. Безоблачные и красивые, где на час, а час это не так уж и мало, казалось, что вся жизнь еще впереди… Что впереди еще столько красивого…

I

…Она привстала с кровати не понимая, что я имею ввиду.
– Слушай,- Продолжил я, тоже чуть приподнимаясь на подушке. – Я один. То есть я не знаю, как объяснить. У меня есть ты, и вроде бы тебя нет. Есть Тема, Женя, Леха, но нужна мне только ты. Я их люблю как братьев. Но от жизни – я хочу лишь тебя.
– Почему меня нет?- Перебила она спокойным тихим голосом.
– У тебя своя жизнь,- Я хотел вывести ее на этот разговор. – Мы проводим лишь какую-то часть нашей жизни вместе. У тебя свои друзья. Свои идеи, мысли. – Я чуть не произнес, ты представляешь свое будущее иначе. – Моя жизнь это ты. Подчас я виду себя непомерно ревниво или что-то в этом роде. Твое право на это обижаться. Но я лишь забочусь о твоей безопасности. Если я звоню тебе, а тебя нет. Да, – Признался я. – Я начинаю что-то подозревать и безумно волноваться – В порядке ли ты.
– Я знаю,- Произнесла она.
– Я хочу сказать… Просто возьмем пример… Всем в этой жизни глубоко наплевать друг на друга. Можно притворятся, пичкать себя иллюзиями, но это так. – Я снова запутался. – А я знаю, что ради тебя пошел бы в ад. Сделал бы все, что бы ты была счастлива. – Что я хотел сказать, что она бы этого не сделала? Как неожиданно для самого себя я перешел на другую точку. – Все люди используют друг друга. И никто,- Все я совсем сбился. – Никто, если мы расстанемся. Не будет ощущать того же, что ощущаю я. – Я хотел еще что-то сказать, по поводу, даже если он тебя будет любить, и ты его будешь любить. Но, наконец, остановился и, не закончив тему, стал пить клюквенный морс.
Она молчала, а затем сказала:
– Ты не один.
«Я один,- Подумал я»
– Да у меня есть ты.
– Не только я,- Запротестовала она. – Еще есть родители.
– Хе,- Я грустно усмехнулся. – Родители. И что они? Ты думаешь, мне нужна эта Германия? Эти телячьи, мнимые заботы? Они хотят мне добра, но своего, а не моего. Они даже не знают меня. Меня настоящего. Все эти их образы социальной нормы. Общественности. – Я прижал ее к себе. – Единственное, что мне действительно в жизни надо это ты, а они ты думаешь, это понимают? Нет, ни хрена они не понимают. Им кажется, что они лучше знают. Что мне нужно гулять, трахаться с кем попало, грызть зубами карьеру. А потом где-нибудь на рубеже тридцати годов завести себе жену, которая им будет подходить. Смотря на них, вообще на людей я думаю, знают ли они слово любовь?- На несколько минут воцарилась пауза. – Где поддержка? Мать орет целыми днями и бесится из-за того, что я хочу жениться. Видите ли мне восемнадцать лет. И я маленький… ну и чем я маленький. Тем, что они больше прожили? И что они собственно сделали из своей жизни? Где оно счастье? Я сильнее… хотя к черту силу,- Я вдруг обозлился. – Я умнее их лишь тем, что ни от кого не зависим умственно. Все что я вижу, все разделено на мои критерии, а не на общественные или чьи-то. – Снова наступила пауза. – Я никогда не забуду, того, что меня никто не поддерживал. И никогда этого не прощу. Это был единственный раз в жизни когда мне действительно была нужна поддержка. Мне пришлось бороться против всех: Родителей, обстоятельств, приближающегося расстояния. – Надо было добавить: «тебя» – но я не стал…

II

Настала Ночь.
Глухая, сладкая московская тишина.
Мы выходим из такси у одной из московских дискотек. Если бы ты знал, как мне не хотелось туда ехать! Проходим внутрь – мерцают огни. Нас ждут – какая-то кучка неизвестных мне людей. Она в центре внимания, ее мир зажигается и все начинает крутиться вокруг нее. Слова поздравления, не несущие в себе ничего пожелания – я ощущаю, как здесь все мертво и пропахло ненатуральностью. Мне кто-то протягивает руки. Я здороваюсь, слышу чьи-то имена – имена тут же тонут в радужных звуках ночной дискотеки. Я замечаю, что мое лицо по привычке растягивается в милой улыбке. Ко мне подбегает крашенная блондинка – ее губы шевелят какие-то фразы, но я ее не слышу или я не хочу ее слышать? Кассандра оттянута от меня и тонет во внимание падшем к ее ногам. В этом клубе, запачканном алкоголем, пахнет гнилью – мне хочется выйти отсюда, потому, как я не могу справиться с запахом этой прокисшей в пороках и чувства, минутного чувства удовлетворения толпы. Звучит синтезаторная музыка восьмидесятых. Проходят минуты – часы. Я расслаблен, на мне надета невидимая маска блаженства. В то время как какой-то парень втирает мне исповедь своей жизни, я стараюсь понять, что им здесь всем надо. От него воняет алкоголем – один за другим слово перемешивается с матом. Мне хочется взять его левой рукой за волосы, приподнять на несколько сантиметров голову и с силой врубить локтем правой руки в кадык. Мне нужно, что бы он замолчал – я не могу выдержать постоянного потока слов: Целка, шлюха, блядь. Мои нервы на пределе, его любимая спит с его лучшим другом – что ж брат это жизнь, твоя промерзшая жизнь и мне нет до нее никакого дела. Проходят секунды, и я отвлекаюсь – Кассандра завет меня на танцевальную площадку. Но мне лень поднять свое тело, хоть я и люблю танцевать больше нее, мне хочется унести ее отсюда – спросить, зачем тебе это? неужели это так важно? В ухо влетают отголоски приглушенного мата, к Кассандре подваливают какие-то типы – и я молюсь, чтобы все это закончилось. Молюсь, что бы парень сидящий слева от меня поперхнувшись замертво, рухнул на стол. Чтобы двое обожравшихся вдрызг пацанов, нацелившихся на мою любимую, провалились в ту дыру, из которой они вылезли или …
Чья-то божественная рука снова спасает меня от напавшего на меня проведения – Кассандра смотрит в мои горящие адской ненавистью глаза и уходит с танцпола, уводит меня из клуба, уезжает со мной к себе домой. Время замирает, отчаянно борясь за жизнь, пробегает, и мы падаем на промокшую насквозь потом кровать – Что еще надо? Что может быть выше, чем быть с ней? – Руки тянутся к стоящей на кушетке пачке сока – я понимаю, что сегодня кто-то дал мне время, кто-то снова спас меня или, быть может, этот кто-то хочет показать мне весь мир, хочет раскрыть мне все его черные краски и лишь тогда сказать: Ты все это видел, – Улыбнуться. – Ну, что ж а теперь дерзай…

Глава XII: Запретные мысли.


05 Nov

«Нет на земле зверя
страшнее человека»

Москва 7 Февраля 2002 года.

Кто придумал этот мир? Что было первым курица или яйцо? Меня это волнует всю жизнь, но есть то, что волнует меня больше – кто придумал эту систему? Кто сказал, что если человек хочет жить в одной стране, то он должен жить в другой? Ведь мы все люди планеты земля. Кто сказал, что шизофреников надо класть в больницу? Ведь нам не залезть в чужую голову и как мне кажется, еще долго этого не сделать. Может быть, они видят то, что другим видеть не дано? Может галлюцинации, что-то значат? Если покопаться в истории, то все люди, которых называли гениями, кончали жизнь в психушке. Кто решает, что можно начать войну? Почему этот человек имеет право решать судьбу других людей? Почему в демократии, к которой стремятся все цивилизованные страны мира, есть люди стоящие выше других? Где обычная человеческая логика? Почему простой человек не может взять и убить, если ему кто-то не понравился?- Ведь все правители с одобрения (или без) своего стада идут на это.
Почему все вы рабы? Кто сказал, что я должен подчиняться этой системе? Разве не все мы родились свободными? Разве нет? Нет. Рабство будет вечно, оно было в прошлом, оно есть и сейчас. Просто его не замечают, не задумываются, не поднимают глаз. Почему полицейский в любой стране мира может докопаться до невинного человека? Не потому ли что он стоит на одну ступень выше обычных граждан. Все вы. Да, именно ты, лишь случайный плод жизни, сгенерированный и выкинутый в эту жизнь. Рожденный, что бы плыть по течению.
Что если я хочу выйти в лес, спилить деревья и построить дом. Почему тут же нагрянет полиция и меня отвезут в участок, а после того как я расскажу о идеях посетивших меня, еще и упекут в психушку. Почему государство имеет право на этот лес, а я нет? Мы муравьи этой системы.
Может ли быть вообще страна, где каждый делает что хочет? Ведь люди рождаются с желаниями, а не со словом надо. Почему одни люди считают аморальным раздеваться на пляже, а другие говорят, что они так родились и им нечего стыдиться. Почему же их не сажают в тюрьму? Хотя в некоторых странах за это могут забить камнями. Свободны ли мы? Нет, нами управляют, манипулируют. Медиа тычут нас модой, красотой, совершенством. – Смешно! Неужели Бритни Спирс или Кристина Агилера хотя бы красивы? Пройдя час по Москве, можно увидеть больше красивых девушек, чем за год по телевизору. Ты скажешь: а как же …? А я тебе отвечу: Ну, тук дерзай. Кто-то живет, кто-то проживает, прожигает эту жизнь. Но есть люди, которые понимают, что ими манипулируют. Они не хотят так жить. Они хотят понять, что понять? Этих вещей тысячи, миллионы. Да, наверное, и миллиарды! Но ужас заключается в том, что на каждый вопрос есть слишком много ответов.
И я не говорю здесь об анархии, нет, вероятно, лишь о том, что надо задумываться – не быть толпой.
– Скорее всего, я уеду,- Ответил я, просматривая журнал «Досуг» между станциями Тургеневская и Чистые Пруды.
Народ как всегда кипишил, стараясь не опоздать на работу. Стражи порядка рассосались по метро, выискивая подозрительных личностей.
– Поехали на Охотный ряд, там выйдем, прогуляемся, поговорим,- Предложил Женя.
На улице была сырая погода, капал не то дождь, не то снег, лютый ветер теребил дубленку, я укутался посильней в шарф и с ожидающим видом посмотрел на него. Женя с усмешкой оглядывался по сторонам, то и дело бормоча:
– У сраная погода.
Медленно, не торопливой походкой, стараясь не обращать внимание, на ветер и мерзкий снег мы пошли по направлению к «Детскому миру».
– Когда?
– Весной… Я не уверен,- Тут же оговорился я, еще раз подчеркивая, что если все будет в порядке, то я не поеду.
– И что ты хочешь?
– На Ямайку, с концами, у меня будут деньги, уедем, начнем новую жизнь – Эта тягучая обыденность меня достала.
– Ты знаешь, что такое Ямайка? Это не только девочки, пляж и песок. Это кучи насекомых, сплошные тайфуны, малярия и страна где, начав капать, будет лить, пока все не затопит.
– Мексика? Давай ограбим банк и свалим в Мексику?
Мимо на скорости полетели правительственные машины, одна за другой с милицейским картежом, освещающим и озвучивающим их проезд.
Проводив взглядом картеж, Женя ответил:
– Еще лучше, мне России хватает, а ты собрался в самую бандитскую страну.
– Слушай Жень, мне все равно куда, я хочу уехать, чем дальше, тем лучше. Я согласен на любое интересное и авантюрное предприятие. Я хочу доказать себе, что в восемнадцать лет могу стоять и смотреть в пропасть.
– Шаолиньский монастырь? – В шутку продолжил я.
– Это идея, только я программу смотрел, они там целыми днями рис жрут. Давай купим оружие и походу дела сориентируемся. Можно будет залезть в Альпы и начать сносить людей как фантики. А лучше всего давай ходить из дома в дом, вынося все живое и не живое.
Движение нормализовалось, и по московской дороге понеслись иномарки изредка сменяемые отечественными машинами.
– Едем в Париж, грабим центральный банк и просто пытаемся уйти, плевать живыми или мертвыми,- Предложил я, просматривая пришедшую СМС.
– Может по пути заедем в Дисней Ланд? Представь себе штурмовая винтовка SG550 или нет, лучше пулемет с гаубицей. – Фантазии понесли Женьку на самый громкий теракт всех времен. Он излагал быстро и искрометно все свои мысли, смеясь и подшучивая.
– Мы впишем свое имя в историю, как самые зверские убийцы, – Теракт в США забудут. Только представь: Два студента из России, как Сатана из преисподние начинают карать все живое. Этот день назовут – судным. Нас конечно – убьют, а лет через десять, когда все утрясется, снимут потрясающий фильм. Доктора по психологии будут писать о нас книги. Тебя они представят, как разочаровавшегося в любви психопата. А мне припишут маниакальный синдром, перешедший в жажду человеческой крови. Они даже начнут спорить,- потому что какой-нибудь профессор из Соединенных штатов припишет нам, пост последствия детских травм. Ты только подумай! И по этой причине мы сорвали всю злость на ни в чем не повинных посетителях парка аттракционов.- Его Фантазия уносилась все дальше и дальше. Из кровавых убийц, мы перешли в спасителей рода человеческого.
Я знал его достаточно хорошо, что бы понимать, что это лишь шутки, но все же отчетливо давал себе представление, в том, что будет, если ему доведенному до кондиции в руки дать оружие. «Прирожденный убийца» будет отдыхать. Также я знал, что каждый студент, школьник нового времени не раз задумывался об убийстве, об амоклауф – такова была печальная действительность двадцать первого века. Но так ли кровожадны были мы? Если посмотреть, что творится в мире и творится из века в век!
Мы подошли к Лубянке, в тот момент, когда ученые обнаружили, что у нас у обоих во время убийства происходила эрекция.
– Фу, все отвали от меня, ато меня сблюет,- Проговорил я, пихая Женю в плечо.
Пошатавшись немного по магазину. Я оставил друга в мечтах, а сам отправился на встречу с любимой.
Я стоял, облокотившись о памятник – Кирова, как вдали медленно и грациозно по эскалатору, как на лодке поднималась она. Ее глаза блестели, ехидная улыбка еле сдерживала радость нашей встречи. Хищно, как тигр забирает свою добычу, она увлекла меня в свои объятия. Нежно засунув теплую руку мне под свитер, Кассандра когтями повела сверху в низ, сдирая с меня кожу. При этом, страстно целуя меня в губы.
– Я безумно тебя люблю,- Прошептала она.
Ближайший поезд унес нас в даль, слив с необъятной толпой. Доехав, с несколькими пересадками до Арбатской мы пошли в шашлычку у ИТАР ТАСС.
Заказав шашлык с тремя хачапури, мы сели у окна в ожидании блюд.
– Я люблю тебя, выходи за меня и уезжай со мной,- С нежностью и мольбой привязанного песика спросил я.
– Хорошо.
– Хорошо?- Переспросил я, не веря своему счастью.
– Мы поженимся и решим все с отъездом,- Без колебания, будто все уже давно решено произнесла она.
Наверное, на моем лице должна была сиять улыбка, но как часто я ее об этом спрашивал? И как часто слышал – да. После чего слышал снова – нет. Затем ссоры, расставания и все по кругу. Глоток счастья всегда сменялся нервотрепкой. Я своей гордостью и ревностью доводил ее до истерик. Она своей нерешительностью гнала меня в безумие.
– Ты не счастлив?- Возмутилась Кассандра.
– Нет в жизни большего, чего я желаю,- Ответил я чистейшую правду, стараясь улыбнуться, но в голову влезла сцена, произошедшая неделю назад. Мы сидели у меня дома, в комнату постучала мама и спросила: «Можно ли с нами поговорить?». Усевшись на кровать, она не ходя вокруг до около начала свой процесс: «Я слышала, вы пожениться собрались, я в это лесть не собираюсь». – Тут же добавила она. – «Но вам не кажется, что такие вопросы надо обсуждать с родителями?». Я сидел молча, в душе кипела лишь ненависть. – Уж кого-кого, а ее это явно не касалось. Кассандра с шутливо-застенчивым видом посмотрела на меня. Она редко стеснялась, обычно держа себя в руках.
«Кассандра ты хочешь выйти за него замуж?». Погасли свечи, потухло солнце, упала луна, где-то вдребезги разбилась машина, на Таите произошло землетрясение, шавка в соседнем переулке подавилась косточкой. Я смотрел на нее, не сводя глаз, шум времени тикал в моей голове, как новогодние куранты. Молчание резало пустоту. Наконец в тишине раздался голос: «Ты хочешь выйти за него замуж или нет?». Тук, тук, тук раздался звон колокольни. Молчание, за окном все застыло. Мир наблюдал за событиями. Щелчок и мир снова поплыл по своему течению. Моя мама встала и со словами: «Все понятно». – Удалилась. Я тупо посмотрел на Кассандру, у меня не было сил что-то сказать, я даже не мог развести руками.
– Что с тобой?- Кэс приподняла правую бровь.
– Я не верю, что тебе было слабо сказать моей матери!- Проговорил я с нотками наезда.
– Ах, опять ты за… – Она хотела договорить фразу. Но официантка принесла нам шашлык и, пожелав приятного аппетита, удалилась. «Она не любит тебя» – Звучали слова моей матери.
Она не любит тебя
Она не любит тебя – Носилось в моей голове.
– Я люблю тебя и хочу этого не меньше чем ты,- Взяв меня за руку, произнесла она.
– Слушай, я приеду, все узнаю, и тогда мы решим, что делать с учебой,- Произнес я. Она была круглой отличницей. Через три года ее ждал красный диплом. Уважение, которое я к ней испытывал, во многом объяснялось ее умом. Единственный минус в ее голове – Она забивала разумом свои чувства, не давая им контролировать себя.
– Ты завтра приедешь?- Спросила она, будто вопрос с учебой уже разрешен.
– Конечно,- Я мило улыбнулся.
– Что с квартирой?
– Через месяц надо выехать,- Ответил я.
Я подумал о том, что больше никогда не увижу свою квартиру. Я подумал о том, что мы продали ее какому-то японцу. Я подумал о том, что это была квартира на Арбате. Я подумал о том, что у меня дома лежит сорок тысяч евро переведенных в чеки. Я подумал о том, что просто иногда хочется исчезнуть…
– Ты другая,- Неожиданно сказал я, хотя… нет, лишь для меня она была такой. Ведь кто-нибудь, возможно, мог найти ее не красивой – безумец? Ведь для кого-то эта девушка была толпой – абсолютно ничем и никем, чужим и холодным миром. Только для меня она была жизнь, как и для многих других хаотично разбросанных по этой планете сердец – так же сидящих сейчас напротив любимой и думающих, что пред ними горит безумие сказки: Ангел, Любимая, она единственная.
– Какая?- Ей понравились мои слова, она старалась скрыть это, но чуть заметно улыбнулась.
– Не знаю, особенная.
В шашлычку потянулся народ. Видимо в ИТАР ТАСС был обед.
– Поехали?
– Поехали.
Я проводил ее. Все это заняло несколько часов, после чего отправился домой.
Что-то неизменно добивало меня. Я верил ей или я хотел ей верить? Друг был готов хоть сейчас мотать на край земли в поисках света, тянувшегося из пустоты или в поисках тьмы, граничащей с помешательством? Родители угнетали. Им не нравилось, что я встречаюсь с Кэс. Им не нравилось, что у меня в глазах было написано – что она для меня значит. Они не понимали и никогда не поймут, что мне не нужны телячьи нежности: мне можно было бы не готовить, не стирать вещи, не … – Этих мелочей жизни тысячи. Единственное что мне надо было – это поддержка в этот момент, и я бы этого никогда не забыл. Дом – это сплошные ссоры. Мир – это постоянное осязание дебилизма. Вокруг были вы! Люди или кромешная пустота.

I

В десять часов раздался звонок.
– Привет, меня избили,- Это был Леха. Он учился в МИРЭА. С шести лет мы были не разлучные друзья, в школе нас называли сиамскими близнецами. Институтские годы нас немного отстранили друг от друга, и теперь мы виделись раз в неделю или еще реже.
– Сильно?- Спросил я улыбаясь.
– Нет, не сильно,- Ответил он, раздражаясь – Ты не веришь?
– Верю,- Я не верил, весь год он шутил на каждом шагу. У него просто съехала крыша, после того как он попал в КВН.
– Пойдем быстрей, они на Гоголевском.
– Сколько их? – Я продолжал подшучивать.
– Двое, так лохи, пойдем.
– Ну, если лохи,- Я засмеялся. – Что же ты сам не справился?
В комнату вошла мама, я махнул рукой, показывая, что бы она закрыла дверь.
– Алле, ты где?- Он обиделся. – Если ты не хочешь другу помочь, так и скажи!
– Лех, ты серьезно?- Я начинал верить.
– Да… – Он прокричал в нетерпении. – Ты поможешь или нет?
– Жду на улице,- Ответил я. – Быстро накинув дубленку и, надев зимние кожаные сапоги, я сбежал вниз.
Он уже стоял на улице. Мы вышли на бульвар и быстрым темпом направились в сторону метро.
– Только никого не трогай, я сам разберусь. – Мне льстили его слова. Кому будет не приятно такое слышать? Леха не раз был свидетелем, как я влезал в омут с головой. Тогда я думал, это гордость; я не любил малейший признак не уважения со стороны людей, которых не знал. А как часто в России, но как в последствии оказалось не только… ты слышишь, с не самым вежливым тоном: «Эй ты», «Слышь», «Ну че встали», «Не стеклянные», «Десятки не найдется».
Но сейчас я думаю по-другому, это ни только честь, ни только гордость – Это безумное, мощное чувство в котором нет контроля, нет слова стоп. Возможно это древность – эти средневековые каноны: Есть только твоя истина, твой закон, твоя справедливость – которые не дадут тебе угаснуть. Годы спустя я понял, что меня нельзя победить – меня можно только убить. Потому что я не отступаю и не сдаюсь – лишь смерть или несколько суток размышления могут отрезвить меня, но они не всегда под рукой.
Мы подошли к метро. Они стояли у палатки с пирогенными и разговаривали с двумя девушками. Я быстро огляделся, к моему удивлению у метро не было милиции. Леха подошел вплотную к одному из них; у меня возникло ощущение, что он ударит его головой, но это кровь налилась в его глазах, не давая на несколько секунд видеть перед собой противника.
– Ну,- Сказал Он. – Поговорим?
– Пойдемте, отойдем,- Тут же сказал второй суетливого вида типчик. – Извините нас девушки. – Девушки паршивого сорта с размазанными на ресницах кусками туши, как-то странно посмотрели на него – им было безразлично.
Мы подошли к арке, соединяющей вход и выход станции Крапоткинская.
– Пойдем,- Вновь прошипел сквозь зубы Леха, среднего росту худощавому, с сильно выделенным кадыком парню. Тот немного занервничал, но пошел.
Они скрылись.
Я встал, руки были засунуты в карман, я смотрел и думал. Где я живу? На нем были коричневого цвета кожанка и конечно спортивные штаны.
– Мы из тульской братвы.
Я почти не обратил внимание. Я даже не уверен, что он сказал – тульской. Может клинской, а может темерязевской. У меня вообще нет привычки слушать людей.
Я отжимаюсь шестьдесят раз на одной руке,- Думал я. – Мне недавно исполнилось восемнадцать лет. Я поднимаю на грудь сто десять килограмм. Я чертовски уверен в себе. И должен стоять и выслушивать этот бред.
– Я хоккеем занимаюсь профессионально,- Сказал он. Надо ведь только представить! К чему эта пустая фраза?
Страна дебилов,- Подумал я. – Подростки одеваются в спортивные штаны и кеды, что бы было легче драться.
– Я в пинг-понг хорошо играю,- Проговорил я.
На его лице появилось сомнение – непонимание. Он думал. Я ощущал, как у него со скрипом начали бегать электроны.
…Я припомнил, как мы с Кассандрой в феврале две тысячи первого года пошли в Пушкинский на «Вертикальный предел». На мне было одето черное пальто, черные брюки и черные замшевые ботинки – вид организованной преступности или прилично одетого парня? Мне только исполнилось семнадцать лет! Я прошел мимо металлоискателя. Он загудел. Наверное, ключи. Но я был одет весь в черное и я в России.
И что вы думаете?
– У вас пистолет есть с собой?- Спросил охранник…
Я смотрел на него, он что-то говорил.
Железный Майк поднимал в четырнадцать лет сто килограмм,- Думал я. – Неужели Россия самая читающая страна в мире? Мог ли он отжиматься на одной столько же, сколько я? Она хочет прочитать Канта. Я могу забить его до смерти. Я читал недавно Ницше и Монтескье. – Я услышал чьи-то шаги. – Интересно, она их читала?
Я повернулся. Леха возвратился один. Не высовывая рук из кармана, я ударил его малашей, стараясь не попасть в верхнюю часть головы. Нога влетела в челюсть. Тульский или рязанский паренек быстро, как жидкое желе сполз на асфальт.
– Ты его убил?- Спросил я Леху, остывая от нервного, заливающего глаза, мимолетного чувства.
– Нет, он убежал,- Ответил тот, тоже немного сдавленно.
Где я?- носилось у меня в голове. – Стадное чувство. Панки, скины, репера, братки, прущие в Москву изо всех щелей. Я милый, хороший парень. Надо валить в Европу. Я сыт по горло. Когда-то все перейдет точку мальчишеского максимализма.
Мы развернулись и пошли в сторону дома. Кто бы мог тогда мне сказать? Как мог я подумать? Что этот пейзаж: застланные снегом горки, размытая грязью галька, старые арбатские дома, уходящая вперед дугой дорога, лавочки, шахматный клуб, пройденные тысячи раз переулки, футбольные заасфальтированные поля, коммуналки знакомых, друзья детства, школьные товарищи, да самый красивый город на земле – останутся сном, чарующим с содроганием сердца воспоминанием, незабываемой реальностью.
– Как дела с Кассандрой?- Прервал Леха затянувшеюся паузу.
– Я скоро женюсь,- Произнес я.
Он немного удивился, но скорее для вида.
– Когда?
Я думал, кто знает меня настоящего? Кто знает, что скрывается за этой улыбкой! Кассандра? Женя? Артем? Леха? Нет – Точно не он. Я думал, что мы с Женей не похожи внешне на типично русских. Я думал, что в голове у меня каша. Я думал, что люблю ее. Я думал, что еще две недели назад хотел покончить с собой. Я думал, что скоро улечу в Германию, и это нагоняло на меня тоску.
– Когда уеду,- Ответил я.
– Пригласишь?
– С удовольствием бы,- Я улыбнулся, вдыхая в себя свежий зимний воздух – Но мы поженимся на Кипре.
– Может, завтра встретимся? Погуляем?- Предложил он, кивая кому-то катавшемуся на горке.
– Не могу. Может на днях… у Кассандры день рождение.

Глава XI: Четвертая запись из психиатрической лечебницы.


05 Nov

Когда-то в Москве.

Мне ничего не видно, я не знаю ночь ли это или день, ослеп я или быть может просто не могу открыть глаза. В голове все мутно – неуклонно тянет ко сну. Я ощущаю, что кто-то приподнял мое одеяло. Нет, я скорее ощущаю, что примялся матрас. Сквозь далекую дымку я слышу свое имя. Или всего этого нет? Я просто сплю…

На следующий же день о пропаже головы писали, верещали и обсуждали на всех уголках Москвы. Все столичные и уже даже несколько отдаленные дома светской России говорили об этом событии. В том момент, якобы самого зарождения и подозрения в содеянном Бахрушина в Москве появился неизвестно откуда взявшийся родственник Н.В Гоголя, приехавший со службы, сразу как узнал о беспрецедентном происшествии. Дальше согласно легенде действие развивалось следующим образом. В дверь мецената постучали. Узнав кому, Бахрушин собственно обязан чести, он спустился вниз и попросил своего слугу сопроводить того в комнату. Представившись по всем законам тогдашней России, человек положил на стол револьвер и потребовал предъявить ему череп родственника. Бахрушин по легенде не сопротивлялся и тут же достал саквояж из соседней комнаты. Молодой человек же, увидев голову, предка пришел в неописуемый ужас и выбежал вон. Вот так вроде бы оно и было. Только забыл в конце добавить, там, где военный убегает из дома Бахрушина вдруг возникает фигура черта – соответствующая этому самому сорванцу выдававшего себя за родственника. Тут-то уже, правда, на следующий день в домах города задались такими вопросами: «Чего хотел этот родственничек?», «Чего мог испугаться военный человек, выложивший револьвер на стол и пришедший с твердым намерением забрать череп предка?», и «Какое ко всему этому имеет отношении появившийся в конце рассказа черт?».
Так закончив на слухах, обратимся к истории, уносящей нас еще на несколько лет назад. О достоинствах Бахрушина нам всем уже известно. Жизнь его складывалась как нельзя удачно, но в один день он обнаружил пропажу своего талисмана: Иконку божье матери. Чего он только не делал для того, что бы ее вернуть, разыскавшему предлагалось 15000 рублей. Отчаянье довело его вплоть до благотворительности, в общей сложности он оставил Москве чуть более трех миллионов. Ничего не помогло, прошло несколько лет, и тут на сцене появилась некая бабка из деревни Засвищенко, посоветовавшая Алексею коллекционировать черепа известных людей. Что она наболтала и как сумела вразумить здравому человеку, заняться такой чертовщиной не ясно. Но коли, он занялся, возьмем это во внимание, что-то смогло его убедить. С этим-то и приступим к событиям этого дня.
Ясное небо освещало утреннюю столицу. По переулкам, спеша, бежали школьники. Открывались магазинчики. Ярмарка уже во всю горела своей жизнью. Только, только начинала просыпаться знать города. К вокзалу Москвы никем не замеченный прикатил поезд. Постояв с минуты, он поехал дальше, оставив после себя одного единственного приезжего. Молодой человек был хорош собою. Одежа на нем щегольски светила блеском и выказывала никого иного, как штабс-капитана. Офицерская фуражка, из-под которой небрежно спадали белокурые волосы, сидела несколько набок. В руках он сжимал трость и ехидно рассматривал ларек с бубликами.
– Мать,- Прокричал его твердый волнистый голос. – Мать отложи пару бубликов.
Женщина, завидев покупателя, орущего ей метрах в десяти, засуетилась и принялась стаскивать с ниток теплые булки.
– Может еще чего служивый? – Осведомилась она, упираясь в бока своей талии.
– Позже мать,- Все также звонко проговорил он, останавливая пробегающего мимо мальчугана, орущего каким-то не человечьим, режущим голосом: «Покупайте новую газету», «Украли голову Гогля». – Гоголя сорванец, – Проговорил тот. – На держи монетку, ну что встал, пошел, пошел.- Подтолкнул он мальчика, что тот чуть ли не упал, но на ногах удержался и побежал дальше выкрикивая: «Украли голову Гогля».
– Что это у вас мать в столице? У писателей головы крадут?
– А развелось их как собак не резаных, – Лицо ее исказилось и так, как-то пожевывая, добавило. – Сейчас и не того в газетах напишут, вот начитаются и как, там у того, ну не помню, старая уже, где нос украли. Вот и пишут, голову украли, фе. Да что служивый может, еще что возьмешь?
Но вояка, положив в мясистую ладонь торговки пару копеек, не ответив ни слова, исчез на проезжающий мимо кибитке. Десять минут спустя его фигура запечатлелась возле особняка Бахрушина. Он постоял недолго, провел взглядом по окнам дома и с настойчивостью застучал в дверь. Прошло чуток времени, и дверь раскрылась. То был верный друг и слуга Алексея, Степа Безымянный. Не давая, как-то по заученному, услужливо спросить: «Кому обязаны?», Служивый вошел внутрь, небрежно отстраняя Степу и произнес грозным, парадно-военным тоном. «Я к Алексею Бахрушину, имею дело одно не имеющее отлагательства. – И тут же не давая, опомнится, произнес, чуть приклоняя голову. – Родственник Гоголя». Безымянный ориентировался моментально, когда его отпихнули, он уже понял, что сейчас же вытолкнет вояку за дверь и отправит его ко всем чертям. Но, услышав, что тот родственник писателя, которому он еще вчера имел честь способствовать в устранении головы, решил неотлагательно попросить вниз хозяина.
Хозяин, оторванный от добротного завтрака, накинул на лицо простоватую маску, вымыл аккуратно руки и, дав гостю чуть подождать себя внизу, спустился.
– Прошу, – Только и проговорил он, указывая рукой на гостиную. Когда гость вошел, Алексей, прикрыл дверь и предложил тому сесть.
Вот тут то и уходит первое отличии, приезжий не выложил пистолета, а с самым нахальным, правда подобающе серьезным видом уселся в кресло и прямо смотря в глаза коллекционера спросил:
– Милейший вы зачем же голову писателя украли?
– Кто? – При этом Бахрушин машинально повернул голову в бок, будто за его спиной кто-то стоит.
– Ну не я же!- Тоже удивился сидящий, даже вскочив для виду со стула.
Хозяин понял, что гость малый не промах и, усаживаясь поудобнее предложил:
– Чай? Кофе?
– Благодарю почтенно,- Ответил тот, и казалось, не моргая, продолжил спокойно цедить глаза миллионера.
– Значит вы родственник Гоголя,- Начал издали хозяин дома, постукивая пальцами по столу.
– Нет.
– Как так? – Вырвалось у Бахрушина, еще не зная радоваться или плакать.
Гость спокойно наблюдал за поведением напротив сидящего.
– Кто же вы тогда? И главное что собственно хотите от меня?
Тут вот и идет второе отличие. Сразу скажу головы Гоголя пришедший не требовал, даже мысли ни одной не было. И на законный вопрос пока счел нужным не отвечать, а спросил вот что:
– Мне собственно от вас одно только и надо, Фамилию монаха из Монастыря-Данилова.
– А…- «Вот тук вопрос,- Носилось у Алексея в голове»
– Лишь имя,- Произнес он властно, в голосе звучала безоговорочность.
– Да на что оно вам? – Уже не скрываясь, воскликнул Алексей.
– Дело заводим,- Пришедший встал, поковырялся в пиджаке и, высунув оттуда дневник, положил его на стол. – Пишите, и я вас больше никогда не побеспокою. – В руках сверкнуло перо, на мгновение исчезло и, вырисовывая в воздухе сальто, опустилось на стол подле книжечки.
– Но что это все значит? Что значит, не побеспокоите? Доносить я не на кого не собираюсь,- Бахрушин вскипел, и сам не мог понять почему. Не в его это было правилах. Этот стоящий перед ним, поистине гигантской тенью нависал и давил, сжимая в своих невидимых руках душу коллекционера. – Кто вы такой? – Вскричал он, бросаясь для чего-то к револьверу, всегда лежащему в ящичке.
Вот в этом эпизоде в легенде отложилась доля правды. Ведь когда этот самый приезжий выбежал из особняка и предстал истинным обликом перед дворником Федей. Не мог же тот знать, как выглядят черти. Не мог ничего знать и Степа, помнящий лишь служивого, да то, что тот родственником Гоголя представился.
Кто вы такой? – В исступлении прокричал Бахрушин.
На миг ему почудилось, будто приезжий лопнул и, раздирая пространства времени взорвался в воздухе. Одежда того исчезла, фигура разрослась вдвое, на полу голом торсе с обоих боков играя бледным отливом, лежали загнутые мечи. Тело и лицо изменились в цвете, и в бледно освещенной комнате предстала воинственно рыжая, манящая своим мужеством и очарованием фигура Ангела. Под ногами того горел огонь, и поднимались пары. Под потолком, ужасая стоящего перед ним, расправились гигантские крылья, черно-рыжего отлива, каждое перо которых будто было отобрано и точь-в-точь чередовало этот поток красок. Широкая грудь приподнялась, и над сводами трясущегося дома прозвучал могучий голос:
– И имя мое Габриель, проклятый низменной логикой человечества Ангел.

Там где пустота

Морозов Сергей / poet@pariahpoet.com